Летом 2019 года группа молодых учёных из Новосибирского государственного университета отправилась на плато Укок. Руководитель — Дмитрий Ковалёв, тридцати двух лет, кандидат исторических наук, специалист по скифским курганам. С ним ехали четверо: археолог Настя Зимина, геолог Артём Беляков, фотограф Лёша Панов и студентка-этнограф Марина Сергеева. У всех — полевой опыт, снаряжение, разрешения от Комитета по охране культурного наследия. Экспедиция считалась рутинной: провести повторную съёмку курганного комплекса в долине реки Ак-Алаха, взять пробы грунта, зафиксировать состояние памятников.
До плато добирались двое суток: сначала на «Буханке» до села Кош-Агач, потом — на подготовленном УАЗе через Джумалинские ключи. Последние сорок километров шли пешком с лошадьми, которых дал проводник — алтаец Эркин Тадыров, пятидесяти шести лет, молчаливый, крепкий, с обветренным лицом. Когда Ковалёв объяснил ему цель экспедиции, Эркин долго молчал, а потом сказал одну фразу: «На Укоке громко не говорите. Хозяйка этого не любит».
Группа посмеялась. Эркин больше этой темы не поднимал.
Лагерь разбили 14 июля в полутора километрах от курганного поля. Место — открытое плоскогорье на высоте две тысячи двести метров, со всех сторон окружённое хребтами. Трава низкая, камни, ветер. Небо на Укоке стоит так низко, что кажется — протяни руку и достанешь облако. Ночью температура падала до нуля, днём поднималась до пятнадцати. Обычный алтайский июль.
Первые три дня прошли штатно. Ковалёв и Зимина работали на курганах, Беляков брал пробы, Панов снимал, Сергеева записывала дневник экспедиции. Эркин держался в стороне, пас лошадей, готовил еду. Вечерами сидели у костра, пили чай, обсуждали находки.
Странности начались на четвёртый день.
Утром 18 июля Панов обнаружил, что все фотографии, сделанные накануне на курганном поле, — испорчены. Не удалены, не повреждены механически — именно испорчены: на каждом снимке, поверх нормального изображения, лежала мутная белёсая пелена, как будто кто-то дыхнул на объектив изнутри камеры. Панов проверил оптику, сменил карту памяти. Новые снимки получались чистыми — до тех пор, пока он не направлял камеру на курганы. Тогда пелена возвращалась.
В тот же день Беляков пожаловался на головную боль. К вечеру боль перешла в тошноту. Ночью ему снился один и тот же сон: женщина с татуированными руками стоит над ним и молча смотрит. Он просыпался мокрый от пота, выходил из палатки, садился на камень и курил, глядя на звёзды. Звёзды на Укоке огромные, ледяные. Беляков говорил потом, что в те ночи ему казалось — звёзды смотрят в ответ.
Девятнадцатого июля пропали лошади. Все четыре. Были привязаны, утром — верёвки на месте, а лошадей нет. Эркин ушёл искать и вернулся через шесть часов. Нашёл их в трёх километрах от лагеря, у подножия безымянной сопки. Лошади стояли кругом, мордами внутрь, и не двигались. Когда Эркин подошёл, ни одна не повернула головы. Он потом сказал Ковалёву, что лошади были «как каменные».
Двадцатого — звуки. Марина Сергеева записывала в дневнике: «Около двух часов ночи проснулась от низкого гула. Не ветер — ветра не было. Гул шёл из-под земли, ровный, без пауз, как если бы под плато работал огромный механизм. Длился минуты три, потом оборвался. Утром спросила остальных — слышали все, кроме Эркина. Эркин сказал, что спал крепко. Но глаза у него были красные».
Двадцать первого Ковалёв вскрыл пробный шурф в ста метрах от основного кургана. На глубине сорока сантиметров лопата наткнулась на камень. Расчистили — плоская плита из серого песчаника, примерно метр на полметра. На поверхности — рисунок. Не скифский, не тюркский. Ковалёв, знавший петроглифы Алтая наизусть, не смог его опознать. Спираль, вписанная в контур, похожий на силуэт женщины с поднятыми руками. Под спиралью — три параллельные линии, уходящие вниз, как корни.
Эркин увидел плиту и побелел. Без единого слова развернулся, ушёл к лошадям и начал седлать.
— Эркин, ты куда?
— Уходить надо, — сказал он. — Сейчас. Всем.
— Почему?
— Это ээзи. Хозяйка. Она здесь. Вы её потревожили.
Ковалёв попытался его успокоить. Объяснял, что это просто камень, просто рисунок, просто артефакт, который нужно зафиксировать и изучить. Эркин слушал, не перебивая. Потом сказал: «Ваше дело» — и ушёл. Без лошадей. Пешком. Через сорок километров горной дороги, один.
Группа осталась.
В ночь с 21 на 22 июля температура упала до минус восьми. В июле на Укоке такого не бывает — во всяком случае, метеостанция в Кош-Агаче ничего подобного не зафиксировала. Палатки покрылись инеем. Вода в котелке замёрзла. Ковалёв проснулся от того, что не чувствовал пальцев ног, и первое, что увидел, выглянув из палатки, — свет. Над курганным полем, низко, метрах в двух от земли, стояло бледное голубоватое свечение. Ровное, холодное, как экран включенного телевизора в тёмной комнате.
Ковалёв смотрел на него минуту, может, две. Потом свечение сместилось — медленно, плавно — и ушло за край сопки. Там, куда утром Эркин уводил лошадей.
Утром 22 июля Настя Зимина обнаружила, что плита исчезла. Шурф был на месте, стенки целы, земля не тронута. Но камня — не было. Как будто его и не находили. Фотографии, которые Панов сделал накануне, тоже пропали — карта памяти читалась, но файлов на ней не было.
Группа свернула лагерь в тот же день. Шли молча, быстро, без привалов. Лошади, оставшиеся без Эркина, слушались плохо — шарахались от всего, фыркали, прижимали уши. На перевале Марина обернулась. Потом записала в дневнике: «Оглянулась на плато. На краю курганного поля, там, где мы копали, стояла фигура. Далеко, не разглядеть. Высокая, неподвижная. Стояла и смотрела нам вслед. Я моргнула — и её не стало».
До Кош-Агача добрались 24 июля. Эркин ждал их у гостиницы. Сидел на крыльце, курил. Увидел их — кивнул, как будто и не сомневался, что придут. Ничего не спросил.
Ковалёв подал отчёт в университет. Написал: «Экспедиция прервана в связи с резким ухудшением погодных условий и выходом из строя фотооборудования». Ни слова о плите, о свечении, о фигуре на поле. Коллеги не задавали вопросов.
Беляков после возвращения ещё три месяца видел один и тот же сон — женщину с татуировками. Потом прекратилось. Панов сменил профессию — ушёл из фоторепортажа в коммерческую съёмку. Зимина защитила диссертацию, но больше на Укок не ездила. Сергеева опубликовала дневник экспедиции в этнографическом журнале — в сильно отредактированном виде, без записей за последние четыре дня.
Эркин Тадыров по-прежнему водит группы по Алтаю. Говорят, что перед каждым выходом на Укок он оставляет у подножия сопки белую ленту, привязанную к ветке лиственницы, — алтайский дьалама, подношение духам.
На курганном поле в долине Ак-Алахи с тех пор не было ни одной экспедиции. Разрешения запрашивают, но каждый раз что-нибудь мешает: то финансирование срезают, то сезон не тот, то в последний момент меняется состав группы. Местные говорят, что это нормально. Хозяйка не хочет гостей. Значит, гостей не будет.
А раз в несколько лет кто-нибудь из проезжающих через Кош-Агач видит над Укоком свет. Голубоватый, холодный, низко над землёй. Местные не обращают внимания. Для них это не новость. Для них это просто Укок.