– Мам, она нигде не живёт. Можно она у нас побудет?
Лёва стоял в дверях. За ним — девочка. Худенькая, с хвостиком, смотрит в пол. Семнадцать лет. Колледж. «Побудет».
Я посмотрела на мужа. Муж посмотрел на Лёву. Лёва смотрел на меня.
– Долго?
– Нет. Пока не устроится.
Я вздохнула. Сказала: заходи.
Она зашла. Поставила сумку в угол. Села на диван. И с того момента с дивана почти не вставала.
Сорок восемь метров. Четыре человека. Я думала — временно. Она прожила у нас четыре года.
Первые месяцы я старалась не замечать.
Нет, правда. Я понимала: девочка молодая, непривычная, в чужой семье. Надо дать время. Освоится — втянется. Начнёт помогать. Начнёт хотя бы за собой убирать.
Не начала.
Каждое утро я уходила на работу и видела одно и то же: её кружка на столе. Тарелка. Ложка. Крошки. Она ела и уходила в комнату — досыпать. Или смотреть телефон. Разницы не было.
Я возвращалась вечером — кружка стояла там же. Тарелка там же. К ней добавилась вторая.
Я мыла.
Каждый день. Четыре года. Сорок восемь месяцев. Я даже считать перестала — только злилась.
Я пробовала говорить. Один раз сказала спокойно:
– Вика, помой за собой посуду, пожалуйста.
Она посмотрела на меня. Не грубо — просто удивлённо. Как будто я попросила что-то странное. Потом кивнула.
Посуда осталась стоять.
Я не скандалила. Я не из тех, кто кричит. Я снова вымыла. И думала: это ненадолго. Вот закончит колледж. Пойдёт работать. Всё изменится.
Она закончила колледж в двадцать лет.
Ничего не изменилось.
Работу она не искала. Точнее — говорила что ищет. Месяц. Три. Полгода. Лёва носил ей кофе в кровать по утрам. Муж молчал. Я мыла посуду.
Как то раз я зашла в комнату к сыну — попросить пересадить цветок, горшок тяжёлый. Вика лежала поперёк кровати с телефоном. Лёва сидел рядом и что-то ей объяснял — видимо, сериал, который они смотрели.
– Лёв, помоги пересадить фикус.
Он встал. Вика подняла взгляд от телефона.
– А я?
Я не поняла вопроса.
– Что — ты?
– Я тут одна буду?
Мне нечего было ответить. Я ушла пересаживать фикус сама.
О том что они подали заявление в ЗАГС — я узнала от соседки.
Тамара с третьего этажа. Встретила меня у лифта, улыбается:
– Поздравляю! Невестка теперь официальная!
Я стояла и не понимала о чём она. Тамара объяснила: видела их у ЗАГСа на прошлой неделе. Нарядные. Счастливые.
– Красивая пара.
Я поднялась домой. Поставила сумки на пол. Позвала сына.
Лёва вышел из комнаты. Посмотрел на меня. Понял по лицу.
– Мам, мы хотели сами сказать.
– Когда?
Пауза.
– Скоро.
– Вы уже расписались?
– На следующей неделе регистрация. Мам, это наше решение.
Вика стояла в дверях комнаты. Скрестила руки. Смотрела на меня. В глазах — ничего похожего на смущение.
Я не кричала. Не плакала. Я спросила одно:
– Почему тайно?
Лёва молчал.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Села.
Свадьбы не было. Просто расписались в будний день, пришли вечером домой. Вика принесла торт из магазина. Поставила на стол. Посмотрела на меня:
– Ну что, теперь я тут тоже хозяйка.
Не вопрос. Утверждение.
Я налила себе чай.
– Нет.
Она удивилась.
– Что — нет?
– Хозяйка здесь я. Квартира моя. Я её купила до брака, приватизирована на меня. Ты здесь живёшь. Это разные вещи.
Вика посмотрела на Лёву. Лёва смотрел в стол.
Торт мы так и не разрезали.
Она начала разговоры про квартиру где то через месяц после свадьбы.
Сначала — осторожно. При мне говорила Лёве:
– Вот было бы хорошо, если бы у нас была своя комната. Ну, закрытая. Чтобы пространство своё.
Лёва кивал.
Потом — смелее:
– Слушай, а квартира же на всех, да? Ну, по-хорошему?
Это было уже при мне. За ужином. Я подняла взгляд.
– Нет. Квартира на меня.
– Ну, ты же мать Лёвы. Значит, и его. Значит, и моя немного.
Я положила вилку.
– Вика. Квартира приватизирована на меня. Лёва в ней прописан — как мой сын, не как собственник. Ты прописана по своему предыдущему адресу. У тебя нет прав на эту квартиру. Ни квадратного сантиметра.
Она улыбнулась. Такая улыбка — тихая, чуть презрительная.
– Посмотрим.
Я записалась к юристу на следующий день.
Юрист подтвердила всё что я знала. Добавила: оформить дарственную или завещание на сына — его право, моё дело. Поторопиться не помешает. Я поторопилась. Оформила. Убрала в папку.
А потом пришла домой и сказала при Лёве и Вике:
– Я была у юриста. Вика, у тебя нет прав на эту квартиру. Никаких. Ни сейчас, ни в будущем. Если тебе интересно — вот документы.
Папку я положила на стол.
Вика смотрела на неё. Не взяла. Встала. Ушла в комнату.
Лёва сидел тихо.
– Мам, зачем так?
– Затем что она об этом говорит третий месяц. Теперь разговор закрыт.
Разговор закрылся. Но что-то началось другое.
Замечание я сделала в субботу утром.
Обычное субботнее утро. Я встала в восемь, пошла на кухню. На столе: три кружки, две тарелки, сковородка с засохшим яйцом. С вечера.Она жарила яичницу в одиннадцать ночи, я слышала, и ушла спать.
Я постояла перед этой сковородкой.
Четыре года. Каждый день. Я даже считать перестала.
Пошла к их комнате. Постучала.
– Да.
Вика сидела на кровати с телефоном. Лёвы не было — уехал к другу.
– Вика, я прошу тебя мыть за собой посуду. Особенно сковородку — сразу. Засохшее яйцо отмыть сложно.
Она посмотрела на меня.
– Я помою.
– Ты говоришь это всё время.
– Ну и помою сейчас.
– Хорошо.
Я пошла назад на кухню. Слышала — она встала. Идёт. Зашла.
Взяла сковородку. Посмотрела на меня.
– Вечно ты с этой посудой.
Я обернулась.
– Что?
– Вечно ты с этой посудой. Вечно что-то не так. Вечно замечания.
– Я прошу мыть за собой. Так делают нормальные люди.
– Нормально — уважать людей в их доме.
Что-то сдвинулось.
– В моём доме. Это мой дом.
– Да ладно.
Она поставила сковородку обратно. На то же место. Посмотрела мне в глаза.
– Достала ты со своим домом.
Я не успела ответить.
Она ударила. Не словами — руками. Потом ещё раз. Я упала на угол столешницы — головой. Она кричала что-то — я плохо помню что именно. Помню боль. Помню что сползла по шкафу вниз. Помню её лицо — красное, искажённое.
Потом — тишина. Она ушла в комнату. Хлопнула дверь.
Я сидела на полу кухни и держалась за голову.
Приехала скорая. Сотрясение головного мозга. Справка из травмпункта. Швы не накладывали — обошлось. Но голова болела три недели.
А Вика написала заявление первой — сказала что это я на неё напала.
Суд был через два месяца.
Я готовилась.У меня было: справка из травмпункта с датой и диагнозом, показания скорой, соседка снизу слышала крик и стук, дала письменные показания, и главное, записи с камеры в подъезде. Вика вышла из квартиры через сорок минут после вызова скорой. Спокойно. С сумкой. Никаких следов того что она пострадала.
Её заявление рассыпалось само.
Но не сразу. Сначала было слушание. Вика пришла в суд с адвокатом — молодым, уверенным. Рассказывала как я «постоянно её унижала». Как она «боялась». Как «не могла уйти». Говорила складно. Судья слушала внимательно.
Я слушала тоже.
Потом встала и изложила факты. Кратко без воды. Документы — вот. Записи — вот. Показания соседки — вот. Справка — вот.
Судья смотрела на меня. Потом на Вику.
Прокурор поднял вопрос о психиатрической экспертизе. Поведение Вики, внезапность нападения, отсутствие видимого мотива, умение одновременно нападать и считать себя жертвой, это не совсем обычно. Он предложил принудительное обследование.
Я сидела и думала.
Думала про Лёву. Про то что он её любит. Про то что он потом будет жить с этим. Про то что мне сорок семь лет и я не хочу чтобы это всё тянулось дальше.
Сказала: не настаиваю.
Прокурор посмотрел на меня с удивлением.
Вика получила административное наказание. Небольшой штраф. Признали виновной.
Я вышла из зала. Вика — за мной.
И вот тут.
Я не знаю что на неё нашло. Может, решила — раз штраф небольшой, видимо, можно. Может, просто не умела проигрывать.Она догнала меня в коридоре, там стояли двое полицейских и ещё несколько человек, и замахнулась снова.
Полицейские среагировали быстрее чем я успела отшатнуться.
Её удержали. Скрутили. Она кричала.
Судья вышла на шум. Посмотрела на всё это. Помолчала.
Прокурор сказал: теперь у нас нет вопросов о мотивах.
Дело пересмотрели. Наказание стало строже. Уже не административное.
Я ехала домой в такси и думала: зачем я её пожалела. Зачем сказала «не настаиваю». Она сама показала всё что нужно было показать.
Дура. Или добрая. Я до сих пор не знаю как это называется.
Домой она вернулась через три дня.
Лёва забрал её. Привёз. Поставил сумки в комнате. Пришёл ко мне:
– Мам. Она раскаивается.
Я смотрела на него.
– Лёв. Она дважды на меня напала. Второй раз — в суде, при полицейских.
– Она нервничала. Стресс. Она больше не будет.
Пальцы у меня сжались. Не от злости — от усталости. Такой усталости которую уже не объяснишь вслух.
– Хорошо, – сказала я. – Живите.
Они прожили ещё почти два года.
Вика не изменилась. Работу не нашла. Посуду не мыла. При мне — молчала. Не грубила, не скандалила. Просто смотрела мимо. Как будто меня нет. Как будто я стена.
Лёва носил ей кофе по утрам.
Я варила суп на всех. Ела одна.
Она ушла в мае.
Просто собрала вещи пока Лёвы не было дома. Оставила ключ на столе. Никакой записки.
Лёва позвонил ей — она не взяла. Потом взяла. Сказала: всё. Нашла другого. Помоложе, побогаче. Не стала объяснять подробности.
Он пришёл ко мне вечером. Сел на кухне. Молчал долго.
– Мам. Мне плохо.
Я смотрела на него. На этого мальчика который четыре года носил ей кофе. Который не встал на мою сторону в суде. Который говорил: «она нервничала, она раскаивается, она больше не будет».
– Лёв, – сказала я. – Она тебя не любила. Она искала жильё и прописку пока не нашла вариант получше.
Он поднял глаза.
– Мам.
– Ты должен это знать. Чем раньше — тем лучше.
– Ты не можешь так говорить. Ты не знаешь.
– Я знаю. Я четыре года жила рядом с ней. Я видела как она смотрит на тебя и как смотрит на деньги. Это разные взгляды.
Он встал. Ушёл в комнату.
Не разговаривал со мной неделю. Потом отошёл. Через месяц. Почти.
Но что-то осталось. Между нами. Я чувствую — он тоже.
Сейчас ему двадцать четыре. Живёт один — в той же комнате. На свидания не ходит. Говорит: не верю никому.
Я слышу это. Смотрю в окно. Молчу.
Прошёл год.
Иногда я думаю: а если бы я тогда сказала «настаиваю»? Если бы не пожалела? Если бы прокурор провёл экспертизу — что бы вышло? Может, её бы забрали. Может, Лёва бы понял раньше. Может, не было бы этих двух лет.
А может — ничего бы не изменилось. Лёва всё равно бы её защищал. Всё равно бы привёз обратно.
Не знаю.
Я больше никого не пускаю к себе жить. Никого. Даже на неделю. Сорок восемь метров — это моё. Каждый сантиметр.
Вику я не видела с того мая. Говорят — живёт с каким-то мужчиной. Хорошо живёт. Красиво.
Я ей не желаю плохого. Честно. Просто надеюсь что больше никогда не увижу её лицо.
А сын — он справится. Я в это верю. Просто сейчас ему больно. И мне от этого тоже больно, хотя он, наверное, думает иначе.
Скажите мне: я правильно сделала что пожалела её на суде и не настояла на психиатрической экспертизе? Или это моя главная ошибка — та, из-за которой она прожила у нас ещё два года?