ВНИМАНИЕ: Данный текст является художественным произведением. Все персонажи, события и организации вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными историческими событиями и документами являются случайными. Рассказ не претендует на историческую достоверность и предназначен исключительно для развлекательного чтения.
*Из архива Особого отдела МГБ СССР — Спецхранилище № 13. Дело № А-7/48. Гриф секретности — «Совершенно секретно. Хранить вечно. Особой важности». Публикуется с сохранением стилистики и орфографии источника.*
Рапорт старшего лейтенанта госбезопасности Воронцова И.А., сотрудника Спецхранилища № 13, от 15 сентября 1948 года. Приложение: протоколы допросов свидетелей, акты осмотра мест происшествий, поименный список погибших и пропавших без вести, картографические материалы, вещественные доказательства (дневник доктора Фридриха Кесслера). Дело закрыто в связи с ликвидацией объекта. Доступ к месту происшествия закрыт бессрочно.
__________________________________________________________________________________________
Мирная жизнь
Шел 1948 год. Страна залечивала раны. Великая Отечественная отгремела три года назад, но эхо ее еще гуляло по просторам необъятной родины — то тут, то там находили схроны, неразорвавшиеся снаряды, братские могилы. Люди возвращались к мирной жизни, отстраивали разрушенные города, поднимали целину, радовались солнцу и хорошим урожаям.
В одном из горных районов Западной Украины, где во время войны три года хозяйничали немцы, жизнь постепенно входила в нормальное русло. Колхоз «Карпатский рассвет» стоял в живописной долине, окруженной лесистыми горами. Сто восемьдесят домов, школа, клуб, фермы. Председательствовал здесь Иван Максимович Ковальчук, мужик крепкий, прошедший войну от первого до последнего дня, вернувшийся с орденами и глубоким осколком под лопаткой.
Местные пастухи гоняли овец в горы, знали там каждую тропку. В мае 1948 года один из них, дед Архип, которому шел семьдесят восьмой год, но который до сих пор бодро взбирался на любую вершину, принес странную весть.
— В Чертовом овраге, — рассказывал он председателю, крестясь, — дыра в скале. Раньше не было. Или была, да мы не замечали. А теперь — прямо зияет. И внутри... внутри железо. И кресты какие-то, не наши.
— Какие кресты? — не понял Ковальчук.
— Немецкие, — прошептал дед Архип. — Со свастикой.
Ковальчук насторожился. Война кончилась, но бандеровцы еще шалили в лесах, мало ли что. Может, схрон немецкий? Может, диверсанты? Доложил куда следует.
Через неделю приехала группа из районного НКВД. Пятеро опытных офицеров, все фронтовики, старший — капитан Дмитрий Петрович Лужин. Выслушали деда Архипа, изучили карту, вышли к оврагу. Вернулись только двое.
Вернее, вернулся один. Лейтенант Степан Горелов, весь в крови, с безумными глазами. Успел сказать: «Там... там пауки... огромные... они убили всех...» — и умер через час от остановки сердца. Вскрытие показало — сердце остановилось от страха. Ни ран, ни повреждений. Просто человек умер от ужаса.
Спасательная экспедиция
В район забили тревогу. Из области прислали группу из двенадцати человек — лучших, отборных, прошедших войну от звонка до звонка. Старший — майор Борис Федорович Сазонов, герой Сталинграда, человек, которого сам черт не боялся.
— Найти, — приказали ему. — Разобраться. Доложить.
Группа ушла в горы 15 июня. Связь держали двое суток. Потом радио замолчало.
Через неделю в ближайшем колхозе начались странности. По ночам люди стали слышать музыку. Красивую, чарующую, доносившуюся со стороны гор. Мужчины, слышавшие ее, вставали с постелей и шли на звук. Уходили в горы и не возвращались. За две недели пропало семеро.
— Спасите нас, — сказал Ковальчук приехавшему районному начальству. — Мы своих мужиков теряем. Бабы плачут, дети голодные. Работать некому.
Районное начальство развело руками. Написало рапорт в Москву.
Хранилище-13
В Москве рапорт попал на стол к генерал-лейтенанту Волкову, начальнику Особого отдела. Тот прочитал, нахмурился, снял трубку специального телефона.
— Соедините с Хранилищем-13. Есть работа.
Через три дня в горы выехала группа. Восемь человек. Спецотдел, люди, обученные не только воевать, но и сталкиваться с тем, чего не может быть.
Старший группы — подполковник Игорь Васильевич Строганов, сорока пяти лет. За плечами — партизанское подполье в Белоруссии, ликвидация националистических банд в Прибалтике, две закрытые операции в Сибири, где местные шаманы творили такое, что в страшном сне не приснится.
Заместитель — капитан Дмитрий Федорович Луговой, тридцати восьми, бывший пограничник, специалист по следопытству, человек с феноменальной памятью на лица и маршруты.
Старший лейтенант Алексей Викторович Некрасов, тридцати двух лет, снайпер, лучший стрелок отдела, человек ледяного спокойствия.
Лейтенант Сергей Павлович Горелов, двадцати девяти, молодой, но уже успевший понюхать пороху, связист и радист.
Сержанты — Павел Ильич Ткаченко, Николай Фомич Бережной, Константин Дмитриевич Олейник, Егор Степанович Кравчук. Все фронтовики, разведчики, награжденные орденами Славы, прошедшие такие переделки, что впору мемуары писать.
Их встретил перепуганный председатель Ковальчук.
— Товарищи, — сказал он, оглядываясь, — слава богу, что вы приехали. Тут такое творится... такое...
— Рассказывайте, — приказал Строганов. — Подробно. С самого начала.
Ковальчук рассказал. Про первую группу, про вторую, про музыку по ночам, про пропавших мужиков.
— Местные пробовали сами пойти? — спросил Луговой.
— Пробовали. Пятеро ушли — ни один не вернулся. Теперь мужики отказываются даже в ту сторону смотреть. Говорят, лучше в лагеря, чем туда. Лучше расстреляйте сразу.
Строганов переглянулся с Луговым.
— Завтра с утра пойдем сами. Карта у вас есть?
— Есть. Дед Архип нарисовал. Только он сам теперь боится даже близко подходить. Говорит, проклятое место.
— Карту давайте. И предупредите людей — ночью никуда не выходить. Запремся в домах и не высовываться.
Собрание
Утром Ковальчук собрал мужиков. Человек тридцать, кто еще остался в колхозе. Хмурые, усталые, с затравленными глазами.
— Товарищи, — сказал он. — Приехали люди из Москвы, разбираться будут. Им нужен проводник, кто дорогу знает.
Мужики молчали. Потом самый старый, дед Пантелей, крякнул и сплюнул.
— Не пойдем, Иван Максимович. Хоть режь, хоть стреляй. Там смерть.
— Какая смерть? — спросил Луговой. — Вы же не видели.
— А что видеть? — огрызнулся дед. — Пять человек ушли — ни один не вернулся. Две группы ваших, ученых, с автоматами, с рациями — пропали. И вы пропадете. А мы туда не пойдем.
Строганов вышел вперед.
— Мужики, — сказал он спокойно. — Я понимаю, страшно. Но у нас приказ. Родина приказала разобраться. Если не пойдете мы, пойдут другие. И так будет, пока кто-то не остановит эту заразу. Вы хотите, чтобы ваши дети тут жили? Чтобы ваши внуки боялись в горы ходить?
Мужики молчали. Дед Пантелей крякнул, но ничего не сказал.
— Ладно, — вздохнул Строганов. — Карту дайте. Сами пойдем.
Ковальчук принес карту, на которой дед Архип карандашом нарисовал маршрут до Чертова оврага.
— Здесь, — показал он. — Часа четыре ходу. Если быстро идти.
— Спасибо, — сказал Строганов. — Ждите. Если через трое суток не вернемся — уводите людей. Куда угодно, только подальше отсюда.
— А вы?..
— А мы — по обстоятельствам.
Дорога
Вышли в шесть утра. Строганов, Луговой, Некрасов, Горелов, Ткаченко, Бережной, Олейник, Кравчук. Восемь человек, восемь автоматов, три рации, запасы на трое суток. Шли быстро, по горным тропам, петляющим среди скал и лесов.
Через четыре с половиной часа вышли к оврагу. Место и правда жутковатое — скалы нависают с двух сторон, внизу темно, сыро, пахнет сыростью и еще чем-то сладковатым, приторным.
— Вон там, — показал Луговой, сверяясь с картой. — Вход.
Они подошли ближе. В скале зиял проем — массивная металлическая дверь, сорванная с петель и отброшенная в сторону. Над дверью — барельеф со свастикой и рунами Аненербе. А над барельефом — выгравированная надпись на немецком языке.
Некрасов, знавший немецкий, прочитал вслух:
— «Hier verbirgt sich der Tod selbst im Fleisch, eine Waffe, die alles verändern kann, selbst wenn die Hoffnung selbst fällt».
— Что это значит? — спросил Горелов.
— «Здесь сокрыта сама смерть во плоти, оружие, способное изменить все, даже когда падет сама надежда», — перевел Некрасов.
Повисла тишина. Горелов перекрестился. Ткаченко сплюнул.
— Командир, — сказал Луговой, — я за всю службу таких предупреждений не встречал. Нам точно стоит туда идти?
Строганов посмотрел на выломанную дверь, на сорванные петли, на темный проем.
— У нас приказ, Луговой. Долг перед Родиной. И потом, — он кивнул на дверь, — замок сломан, печать сорвана. Две группы уже там. Что могло случиться плохого — уже случилось. Наше дело — узнать, что именно.
Он шагнул внутрь. Остальные — за ним.
Первый зал
Внутри оказалась просторная пещера, явно естественного происхождения, но оборудованная под что-то иное. Бетонные укрепления, электрические кабели по стенам, рельсы на полу. В центре — шахта, уходящая вглубь, и подъемник — старая клеть, способная вместить человек десять.
И паутина.
Она была везде. На стенах, на потолке, на рельсах, на подъемнике. Огромные, толстые нити, похожие не на обычную паутину, а на сплетенные шелковые канаты.
— Твою мать, — выдохнул Кравчук. — Что здесь было?
— Не знаю, — ответил Строганов. — Но узнаем.
Он подошел к подъемнику, осмотрел пульт управления. Тот работал — лампочки горели, стрелки дрожали.
— Горелов, — приказал он, — отправь радиограмму в центр: «Группа на месте. Начинаем спуск».
Горелов развернул рацию, настроился.
— «Заря», я «Тайга». Прием. «Заря», я «Тайга». Мы на месте, начинаем спуск. Прием.
Из динамика донеслось шипение, потом сквозь помехи пробилось: «Тайга», я «Заря». Вас понял. Удачи.
— Спускаемся, — скомандовал Строганов.
Клеть поехала вниз. Двадцать минут спуска в полной темноте, только слабый свет фонарей выхватывал стены шахты, покрытые той же паутиной. Воздух становился тяжелее, холоднее, насыщеннее странным сладковатым запахом.
Клеть остановилась.
Они вышли в огромное помещение — настоящий подземный зал, переоборудованный под лабораторный комплекс. Десятки дверей, коридоров, комнат. И везде — паутина. Мертвые тела немецких офицеров в форме, мумифицированные, обернутые в коконы, висели на стенах и потолке.
А по углам, на паутине, сидели пауки. Размером с кошку. Они не двигались, только наблюдали множеством глаз.
— Товарищ подполковник, — прошептал Бережной, — что это за хрень?
— Спокойно, — ответил Строганов, хотя внутри у него все похолодело. — Оружие к бою, но не стрелять без команды. Осматриваем помещения. Действуем по двое. Сбор здесь через сорок пять минут. Вопросы?
— Никак нет.
— Разошлись.
Первая потеря
Группа разделилась. Строганов с Луговым пошли по центральному коридору, Некрасов с Гореловым — в левое крыло, Ткаченко с Бережным — в правое, Олейник с Кравчуком — к дальним комнатам.
Через сорок минут все собрались в условленном месте. Все, кроме Олейника и Кравчука.
— Где они? — спросил Строганов.
— Не знаем, — ответил Некрасов. — Мы их не видели.
— Ждем пять минут.
Пять минут превратились в десять. Олейник и Кравчук не вернулись.
— Пошли, — скомандовал Строганов. — Ищем.
Они двинулись в ту сторону, куда уходила та пара. Коридоры петляли, пересекались, уходили в темноту. Паутины становилось все больше. В одном из ответвлений нашли автомат Кравчука — валялся на полу, магазин пуст. Рядом — лужа крови и следы, странные следы, похожие на отпечатки тонких лап, уходящие в вентиляционную шахту.
— Его утащили, — сказал Луговой, осматривая следы. — Живого или мертвого — не пойму.
— Олейник? — спросил Горелов.
— Ни следа.
Строганов принял решение.
— Возвращаемся в центральный зал. К оружейной комнате, мы ее видели у входа. Там переждем и решим, что дальше.
Они пошли назад, но теперь осматривали каждое помещение по пути. В одной из комнат увидели то, от чего у бывалых фронтовиков кровь застыла в жилах.
Лаборатория. Ряды клеток, в каждой — мумифицированные тела, обернутые в коконы из паутины. Мертвые, высохшие, с открытыми ртами, застывшими в беззвучном крике. На стенах — плакаты: огромный паук с телом женщины. Красивое лицо, длинные черные волосы, а вместо ног — паучьи лапы.
— Что это за... — начал Горелов и осекся.
— Лаборатория, — ответил Некрасов. — Они тут что-то выводили.
В дальнем углу лаборатории была еще одна дверь — табличка с надписью на немецком: «Dr. Friedrich Kessler. Projektleiter».
— Доктор Фридрих Кесслер, руководитель проекта, — перевел Некрасов.
Они открыли дверь. Кабинет. Стол, стул, шкаф с бумагами. В кресле — тело мужчины в белом халате. Голова запрокинута, в правом виске — аккуратное пулевое отверстие. Пистолет «вальтер» валялся на полу.
— Застрелился, — сказал Луговой. — Что же он такого увидел, что решил пустить себе пулю в голову?
— Не знаю, — ответил Строганов. — Но, может, это объяснит.
Он кивнул на стол. Там лежала большая тетрадь в кожаном переплете. Дневник.
Дневник доктора Кесслера
Некрасов взял тетрадь, пролистал. Аккуратный, каллиграфический почерк, ровные строки на немецком.
— Капитан, — он протянул дневник Луговому, — читайте. Вы немецкий лучше всех знаете.
Луговой кивнул, открыл первую страницу и начал переводить вслух:
— «Мы долго искали идеальное оружие, способное переломить исход войны. Оружие, которому не будет равных. И мы его нашли. Глубоко под землей, в пещерах японского острова Хонсю, экспедиция Аненербе обнаружила нечто невероятное. Каменный кокон, возрастом в тысячи лет, внутри которого чувствовалось биение жизни. Местные легенды называли это существо „Дева-паук“, „Пряха смерти“, „Ткачиха“. По приказу самого рейхсфюрера Г... был сформирован специальный проект под кодовым названием "Die Weberin des Todes" — "Ткачиха смерти". Было принято решение вести работы в тылу врага, на территории оккупированной Украины, чтобы в случае успеха ударить с неожиданного направления».
Луговой перевернул страницу.
— «Мы долго изучали кокон. Месяцами. Мы перепробовали все: радиацию, химикаты, инъекции питательных смесей, даже древние заклинания из архивов Аненербе. Ничего не работало. Кокон оставался мертвым. Мы уже отчаялись. Но в то утро случилось чудо. Мой ассистент, Ганс Вебер, заполняя отчет, порезался бумагой. В сердцах он положил руку на кокон, и несколько капель его крови попали на поверхность. Сначала ничего не происходило. Но кровь моментально впиталась, а спустя несколько секунд наши приборы уловили сердцебиение».
Луговой перевел дух и продолжил:
— «Мы поняли: ей нужна кровь. Свежая человеческая кровь. Мы начали эксперименты. Кокон поливали кровью советских военнопленных, которых привозили специальными транспортами. Кровь впитывалась мгновенно, и существо внутри кокона росло. Через три недели кокон лопнул. Из него вылупилось создание — туловище маленькой девочки, лет пяти, с прекрасным личиком и длинными черными волосами, а вместо ног — тело паука. Она была размером с кошку. Она смотрела на нас огромными зелеными глазами и не проявляла агрессии».
— Господи, — прошептал Горелов и перекрестился.
— Дальше, — сказал Строганов. — Читай.
— «Мы назвали ее Арахной. Она росла невероятно быстро. Через месяц она была размером с крупную собаку. Через два — с теленка. Она требовала все больше крови. Военнопленных привозили каждый день, но их едва хватало. Она пожирала их за считанные минуты, высасывая все соки, оставляя лишь сухие мумии, которые мы потом сжигали. Но проблема была не только в пище. С ней было что-то не так. Она... влияла на нас. Мои коллеги начали жаловаться на странные сны. Им снилась музыка. Красивая, чарующая, от которой невозможно проснуться. А потом они начинали слышать ее наяву. Голос Арахны. Она пела. И ее пение сводило с ума».
Луговой перевернул еще страницу.
— «Через три месяца Арахна достигла размеров небольшого автомобиля. Ей стало тесно в клетке. Она больше не помещалась. И тогда случилось то, чего мы боялись. Во время очередного кормления она не стала выпивать жертву сразу. Она окутала его в кокон и оставила возле себя. Мы думали — откладывает про запас. Но через два дня кокон лопнул, и из него вылупились сотни маленьких пауков. Они набросились на персонал. Кусали, впрыскивали яд, и укушенные... переставали быть собой. Они подчинялись ей. Смотрели на нее и выполняли любые приказы. Охрана в панике открыла огонь, но пули не брали этих тварей. Арахна вырвалась на свободу. Она убивала, пожирала, превращала людей в рабов. Охранники, те, кто уцелел, бежали и заперли за собой гермодвери. Они оставили нас здесь — ученых, исследователей, создателей этого монстра».
В комнате повисла тишина. Только слышно было, как где-то в темноте скребутся лапы.
— «Меня укусили, — продолжал читать Луговой. — Один из вылупившихся пауков впился мне в ногу. Я чувствую, как внутри меня что-то растет. Шевелится. Живет своей жизнью. Я не хочу ждать, пока она вылупится. Я не хочу стать инкубатором для этих тварей. Я немецкий ученый. Я служил науке. Я служил рейху. Я ошибался. Простите меня, если кто-то прочтет эти записи. Не повторяйте наших ошибок. Не будите то, что должно спать вечно».
Луговой перевернул последнюю страницу. Там было всего несколько слов:
— «Она идет. Я слышу ее голос. Она поет. Как же красиво она поет...»
— Всё, — сказал Луговой, закрывая дневник. — Дальше чистые листы.
Арахна
— Собираем документы, — приказал Строганов. — Все папки, все бумаги, что найдете. И уходим. Немедленно.
Они заметались по кабинету, хватая папки с полок, запихивая в рюкзаки. Горелов схватил дневник, сунул за пазуху. Ткаченко собирал пробирки с образцами, хотя не понимал зачем.
— Готово, — сказал Луговой через пять минут. — Можно уходить.
— Уходим.
Они вышли из кабинета в лабораторию. И замерли.
Она стояла в центре зала. Арахна.
Это было невероятное, чудовищное, прекрасное создание. Верхняя часть — тело женщины. Молодой, очень красивой женщины, с длинными черными волосами, спадающими на обнаженную грудь, с белоснежной кожей, с огромными зелеными глазами, в которых мерцал неземной свет. Нижняя часть — тело огромного паука, покрытое черным хитином, с восемью длинными лапами, увенчанными острыми когтями.
Она смотрела на них. И пела.
Голос был прекрасным. Таким красивым, что хотелось слушать вечно. Он проникал в самую душу, согревал, успокаивал, звал. В нем не было угрозы — только обещание покоя, тепла, вечного блаженства.
Ткаченко шагнул вперед. Лицо его разгладилось, глаза затуманились, на губах появилась блаженная улыбка. За ним пошел Горелов. Потом Бережной.
— Стойте! — заорал Строганов. — Стоять, мать вашу!
Они не слышали. Они шли к ней, протягивая руки. Она улыбалась и пела. Пела так красиво, что остальные не могли пошевелиться. Луговой застыл с открытым ртом. Некрасов сжимал автомат, но пальцы не слушались. Сам Строганов чувствовал, как голос проникает в мозг, парализует волю, заставляет забыть обо всем.
Ткаченко подошел к Арахне первым. Она протянула к нему руки, обняла, прижала к себе. И впилась в его шею.
Крик был страшным. Ткаченко закричал так, как не кричат даже на войне. Крик оборвался через секунду, когда Арахна отбросила тело — сухое, обмякшее, мертвое.
Горелов и Бережной замерли на мгновение, но потом снова двинулись к ней.
— Огонь! — заорал Строганов, чувствуя, что паралич спал.
Он вскинул автомат и дал очередь в темноту, туда, где стояла Арахна. Луговой и Некрасов тоже открыли огонь. Пули свистели, рикошетили от стен, высекали искры.
Арахна взвизгнула — пронзительно, высоко, отчего заныли зубы. Она отступила в темноту. Горелов и Бережной, оставшись без ее голоса, очнулись, замотали головами.
— Что... что это было? — спросил Горелов.
— Бежим! — заорал Строганов. — К подъемнику! Бегом!
Они рванули к выходу. Но из темноты уже доносилось копошение, шипение, шорох сотен лап. И из проемов, из вентиляции, из всех щелей полезли они.
Пауки. Маленькие, размером с кулак, и побольше, с собаку. Они текли по полу черной волной, стремительные, неудержимые.
— Бегом! — заорал Строганов, стреляя в гущу тварей.
Пули разрывали пауков, но на место убитых приходили новые. Ткаченко остался лежать у ног Арахны. Горелов споткнулся, упал, и волна накрыла его. Крик — и тишина.
Остальные бежали. Бережной отстреливался на ходу, Некрасов тащил рюкзак с документами, Луговой прикрывал отход. Строганов бежал последним, чувствуя, как лапы скребут по сапогам.
Они влетели в шахту, захлопнули решетку. Пауки навалились на нее, но пока держали.
— Подъемник! — заорал Строганов. — Запускай!
Некрасов рванул к пульту. Кнопки не реагировали. Он бил по ним кулаками — ноль.
— Не работает!
— Ручное управление! — крикнул Луговой. — Вон там, рычаг!
Рычаг был с другой стороны шахты. Тот, кто его дернет, запустит подъемник, но сам уже не успеет запрыгнуть.
— Я остаюсь, — сказал Строганов. — Забирайтесь.
— Командир! — закричал Некрасов. — Мы вас не бросим!
— Отставить разговоры! — рявкнул Строганов. — Это приказ! Живо в клеть!
Он сунул дневник Кесслера Некрасову в руки.
— Передай командованию. Все, что узнали — здесь. Живо, я сказал!
Некрасов колебался секунду. Потом отдал честь и прыгнул в клеть. Луговой и Бережной — за ним.
Строганов рванул рычаг. Клеть дернулась и поползла вверх. Пауки прорвали решетку и хлынули в шахту. Строганов вскинул автомат.
Последнее, что увидели Некрасов, Луговой и Бережной, поднимаясь в клети, — как их командир, подполковник Строганов, стоит у пульта, стреляет в темноту и улыбается.
Потом тьма сомкнулась.
Последняя радиограмма
Клеть выползла наверх через двадцать минут. Некрасов, Луговой и Бережной вывалились из нее, тяжело дыша. Пауки не преследовали — может, не могли подняться, может, были заняты добычей.
— Рацию! — заорал Некрасов. — Где рация?
Рация была у Горелова. Горелов остался там.
— У меня, — сказал Бережной, доставая из рюкзака портативную станцию. — Но связи нет, глубоко.
— Наверх! Наружу!
Они выбежали из бункера. Солнце уже садилось, горы окрасились в багровые тона. Бережной развернул антенну, включил рацию.
— «Заря»! «Заря»! Я «Тайга»! Прием!
Шипение. Треск. Потом сквозь помехи пробилось:
— «Тайга», я «Заря». Слышу вас плохо. Доложите обстановку.
— «Заря», мы понесли потери. Пятеро погибли. Командир остался прикрывать отход. Объект представляет чрезвычайную опасность. Требуем подкрепления и группу зачистки. Повторяю: требуется срочная зачистка объекта. Используйте все средства. Там такое... не передать.
— «Тайга», вас понял. Ждите. Сообщение передано.
Они ждали час. Два. Три. Луна поднялась над горами, осветила овраг холодным светом. Никто не спал. Все смотрели на вход в бункер, ожидая, что оттуда снова полезут твари.
В четвертом часу ночи рация ожила:
— «Тайга», я «Заря». Получен приказ. На рассвете к вам вылетит группа зачистки. Держитесь.
На рассвете пришли они... Двенадцать ученых в защитных костюмах, две роты солдат-ликвидаторов с высшим уровнем допуска. Они не задавали вопросов. Они просто делали свою работу.
Три тысячи тонн специального бетона залили вход в бункер. Все подходы заминировали. Ущелье объявили зоной проведения химических испытаний.
После
Некрасова, Лугового и Бережного доставили в спецсанаторий закрытого типа. Чистые палаты, внимательные врачи, тишина и покой. Никаких расспросов, никаких допросов. Только обследования, анализы, успокоительные уколы.
На третий день у Бережного поднялась температура. На пятый — он начал бредить. На седьмой — умер. Вскрытие показало: в его теле обнаружены микроскопические яйца неизвестного происхождения. Они росли.
Луговой умер на восьмой день. Некрасов — на девятый.
Тела сожгли. Все материалы засекретили.
В Хранилище-13, в ячейке 346123, до сих пор хранится дневник доктора Фридриха Кесслера. Кожаный переплет, пожелтевшие страницы, каллиграфический почерк. Доступ к нему закрыт даже для сотрудников Хранилища. Только три человека во всей стране имеют право его видеть. И никто из них не хочет этого делать...
_____________________________________________________________________________________
*Из описи Хранилища-13:*
*Ячейка 346123. Опись № 42. Дело № А-7/48 «Ткачиха смерти». Гриф «Совершенно секретно. Хранить вечно. Особой важности».*
Содержимое ячейки:
- Дневник доктора Фридриха Кесслера, руководителя проекта «Die Weberin des Todes». Кожаный переплет, 347 страниц.
- Образцы паутины, изъятые с места происшествия. Не поддаются горению, не растворяются в кислотах, обладают прочностью стали.
- Личные вещи погибших сотрудников: часы, документы, награды.
- Фототаблицы (203 снимка — бункер, лаборатория, тела, следы). Доступ к фотографиям ограничен в связи с высоким психотравмирующим воздействием.
Примечание особого отдела: объект законсервирован бессрочно. Зона объявлена закрытой. Наблюдение ведется круглосуточно. В 1973, 1989 и 2005 годах фиксировались попытки несанкционированного проникновения в зону. Все нарушители пропали без вести. Рекомендовано сохранять режим особой охраны.
Приложение: карта зоны с координатами объекта. Въезд запрещен. Стрельба на поражение без предупреждения.