На дворе стояло лето 1440 года от Рождества Христова.
Забыл представиться: меня зовут Александр, из простой крестьянской семьи. Было мне тогда тринадцать лет. Отец мой, как и мать, тоже крестьяне, всю жизнь на земле. Летом работы невпроворот — с малых лет к ней и приучен.
Живём мы в небольшой деревушке под Псковом, вёрст за двадцать от каменного детинца, наверное. Соседей у нас немного, несколько дворов всего. В одном из них — она. Анастасия. Настя.
Она на два года старше меня, а для крестьянской девушки — необыкновенно красивая. Такая, что дух захватывает.
Часто мы вместе в поле работаем. То сено косим, то рожь серпами жнём. Руки у меня от работы налились, спина крепкая — для тринадцати лет я, наверное, силён. После трудов мы с Настей подолгу сиживали на завалинке или у ручья. Я в неё влюблён был, как только мальчишка может быть влюблён. И жизни без неё не мыслил.
Мечтали мы много. О том, как вырвемся отсюда, как увидим Псков великий, а может, и Новгород, про который старики рассказывают. Но мечты мечтами, а работа работой. Я старался ей помогать, где мог. Считал, что девушке тяжелее: спина гнётся, пальцы от серпа в кровь стираются.
Когда урожай собирали и скирдовали, мы с Настей возвращались к своим дворам. Матери там уже стряпали, отцы чинили сбрую — зимой тоже работа найдётся.
В тот вечер шли мы по тропинке, и Настя вдруг спросила:
— Неужели мы всю жизнь так и проработаем? Всю жизнь здесь, в этой глуши?
Голос у неё был печальный.
Я, чтобы её развеселить, бойко ответил:
— Конечно нет! Вот погоди, подрасту — уйду в Псков, в дружину встану. А там, глядишь, выслужусь, может, и в воеводы выбьюсь. Землю мне пожалуют, почёт. Я тогда за тобой вернусь и заберу тебя отсюда!
Настя только вздохнула:
— Мечтать-то мы горазды. А сбудется ли? Мы ж крестьяне, Александр. Простые смерды.
— Не такие уж и простые, — ответил я. — Мы люди вольные, землю свою пашем, ничей мы. До нас тут ни боярам, ни князьям дела особого нет. Немцы, вон, западнее воюют, а до Орды нам далеко. Так что не всё худо.
— Может, и прав ты, — улыбнулась она.
— То-то же! Не вешай нос. Давай корзинку твою донесу.
Настя улыбнулась светлее, протянула мне корзину с остатками хлеба и полевыми цветами.
Проводил я её до самого двора. Пожелали друг другу спокойной ночи. Она вдруг обняла меня быстро, по-сестрински, и убежала в избу.
А я стоял, смотрел на закрывшуюся дверь, и сердце колотилось так, будто я не корзину нёс, а мешок с зерном вёрст десять.
Потом пошёл к себе, лёг на лавку и долго ещё смотрел в темноту, слушая, как за стенкой сопят родители и посапывает во сне младшая сестрёнка.
И думал о ней. О Насте.
