Переписка в мессенджере:
> Сергей Мельников, [20:31]
Привет, видел?
"ВВС США подняли в небо четыре самолета системы управления коммуникациями при ядерной войне. Уже несколько дней в небе кружат сразу четыре самолета управления коммуникациями..."
> Пётр Директор, [20:32]
Неудобно читать, за рулём
А, в курсе
Забей
И че
> Сергей Мельников, [20:34]
Да ниче. Так скоро ядерная война начнётся
> Пётр Директор, [20:35]
%)
Я тебе позвоню, не мороси. До метро успеете добежать
> Сергей Мельников, [20:37]
Тебя Байден предупредит?
> Пётр Директор, [20:39]
Есть кому. Добавь меня в не беспокоить
> Сергей Мельников, [20:41]
Не хочу в метро. Возьмём кота, сядем в машину и рванём на выезд из города. Сколько успеем, столько проедем
> Пётр Директор, [20:42]
С дуба рухнул? До мкада не доедешь. Перебирайтесь за город, тогда будет шанс
От толчка в плечо телефон чуть не выскользнул из руки. Надо мной злобно сверкала глазами дородная дама с багровым от напряжения лицом.
— Да дай же ты пройти! Встал на проходе!
К огромной груди она нежно, как младенца, прижимала десяток сахарных пакетов, затянутый в плёнку. Она попыталась протиснуться мимо меня, но, что в профиль, что в анфас места в проходе было мало, и я поспешил убраться с её дороги. В зале за её спиной стоял жуткий гам. Толпа разрывала такие же упаковки, выгребая столько, сколько смогут унести.
— Куры! — Сплюнул стоящий рядом ханурик и нырнул в алкогольный отдел.
Я кинул в корзину несколько банок рыбных и мясных консервов, набросал хлебцов. Уткнувшись в угол с никому не нужными в марте наборами для барбекю, набрал жену:
— Солнышко, я в магазине, домой что-нибудь надо?
— Ничего не надо. Стой. Чай возьми себе, кончился. Что там за крики?
— Зомби-апокалипсис. Восставшие бабки терзают труп сахарной промышленности.
— Ясно. Я тоже уже скоро буду. Целую, люблю. Коту дашь?
— Конечно дам, мне жизнь дорога́… Я тоже тебя люблю.
— Знаешь, какое самое популярное мужское сообщение? — спросила она и я услышал, как она улыбается.
— Удиви меня.
— “Я тебя тоже”
— Мы не любим лишних слов. Всё, иду на кассу. Поверь, это будет непросто.
Я отбился и посмотрел на сахарную битву. Чай был где-то там, за самой гущей боя. Подступы к кассам тоже были перекрыты женщинами с одинаковыми пакетами в руках. Меня заметила знакомый кассир и показала глазами на алкогольный отдел. Я подхватил две пятилитровые баклажки с водой и прошмыгнул туда.
— Тяжёлый день? — спросил я, выкладывая покупки на ленту дополнительной кассы.
Она сокрушённо покачала головой.
— Конец света! Сахара на складе полно. Четвёртый раз сегодня привозят. Стоят, ждут под магазином. Разгрузить едва успеваем, у грузчиков выдирают из рук.
— Ввели бы ограничение. Больше двух в одни руки не давать.
Она молча ткнула большим пальцем за спину. Там висел распечатанный листок с надписью “Сахар отпускается не более 2 кг в одни руки”
— Везде висят, кто их читает? Им всё равно. Целый день дежурят, одни и те же. Берут, опять встают в очередь, и так пока не кончится. Тогда ждут следующую машину. Как зомби на карусели.
Картинка мне понравилась. Я вспомнил даму, которая чуть не растоптала меня в проходе.
— Я одну видел с целой упаковкой.
Лариса покосилась на проход в соседний зал и передёрнула плечами:
— Не всем можно отказать. Вам, кстати, сахар не нужен? Мы одну упаковку для себя отложили, пачку могу продать.
Я вызвал в памяти содержимое шкафчика и отказался:
— Нет, есть ещё дома, спасибо.
— Как знаете. 1564 рубля. Товары по акции?
Я улыбнулся:
— Скорейшего отдыха от этого дурдома.
В этот момент за стеной раздался истошный вопль:
— Ты мне лишнюю пачку пробил! Понаехали тут, жульё! Я тебя в фэ-мэ-эс сдам!
— На опыты! — хохотнул мужской голос, и сразу очередь за стеной взорвалась разъярёнными голосами. Что-то забубнил, оправдываясь, продавец. Из подсобки выбежал директор магазина и кинулся на помощь.
Я сочувственно покачал головой и выбрался на свежий воздух. За углом сгрузил консервы и хлебцы в багажник машины, там уже лежали пакет кошачьего корма, быстрорастворимая лапша, макароны. Домой вошёл с пустыми руками, чтобы не беспокоить жену.
***
Переписка с директором не шла из головы. Я рассеянно смотрел на экран телевизора. Вьющиеся волосы жены щекотали мне шею, я вдыхал запах альпийской свежести белья и её шампуня с ароматом манго. В ногах тихо сопел кот. За стеной тянула грустную мелодию свирель соседа. Мой уютный, маленький, мирок, в который я так спешил каждый вечер после работы и из которого я так неохотно уезжал по утрам. Прочный и надёжный, как стенка мыльного пузыря.
— Солнышко, — тихо позвал я и горло перехватило. Слова не хотели выходить наружу. Я собрался и спросил спокойно, как мог: — Чисто теоретически. Вот, если война… Ядерная. Что лучше: годами прятаться в бомбоубежище или… Чтоб сразу и всё.
Сказал, как окно распахнул в морозную зиму. Лена отстранилась и посмотрела на меня, но я сделал вид, что смотрю телевизор.
— Почему ты спрашиваешь?
— Есть задумка книги. — соврал я. — Про ядерный апокалипсис. Обдумываю мотивацию героев.
Она снова умостилась на моём плече.
— Я бы предпочла, чтобы это случилось во сне. Чтобы я ничего не успела понять.
Через минуту она спала, а я не мог. Тихонько поцеловал любимую макушку и высвободил руку. Лена пробормотала: “Спокойной ночи, солнышко!” и перевернулась на другой бок. Тихонько выскользнув из-под одеяла, я вышел на кухню. Впервые за два года, как я бросил, мне нестерпимо захотелось курить. Телефон чирикнул новым сообщением:
> Пётр Директор, [22:31]
Приезжайте к нам на дачу, от Москвы далеко. Побухаем
> Сергей Мельников, [22:32]
Хреновая идея, наши друг друга терпеть не могут
> Пётр Директор, [22:32]
Да и хрен с ними. Малы́е будут рады. Бери Ленку и приезжайте. Я тебе серьёзно говорю. Тут безопаснее.
> Сергей Мельников, [22:33]
А кота я куда дену? Не, как будет — так будет
> Пётр Директор, [22:35]
Ля ты крыса. Ну и сиди в своей Москве, пока всё не накроется
> Сергей Мельников, [22:36]
Спокойной ночи, завязывай бухать
> Пётр Директор, [22:36]
:-S
У меня появилась странная уверенность, что этой ночью всё кончится: напряжение последних дней, тревога, страх, привычная жизнь — всё испарится к чертям, и я поймал себя на мысли, что жду этого с нетерпением. Наверное, в таком же ожидании окончательной определённости сидит приговорённый в камере смертников. Нестерпимо захотелось посадить Ленку с котом в машину и рвануть на восток, подальше от Москвы. Я сделал шаг к спальне и остановился. Здравый смысл сказал: тебе утром на работу, а это всё — глупая рефлексия из-за новостной ленты. Надо просто её не читать.
И я скользнул под одеяло к тёплой со сна жене и почти сразу уснул, а потом зазвонил телефон.
Пётр, весёлый и пьяный, крикнул в трубку: “Началось! Валите в метро, ещё успеете!”, и как горячий ветер пошевелил мои волосы. В фоне канючили девчонки, хлопали дверцы шкафов под подрагивающий и злой голос его жены.
— Удачи! — выдавил я, но он уже отбился.
***
Лена сидела в кровати, испуганно моргая глазами. Я потряс её за плечи, она зажмурилась и обиженно всхлипнула: “Ну ты же…”, а я поднял её подбородок и раздельно сказал:
— Ядерная война. Лови Беню.
Она с недоверием и ужасом посмотрела на меня.
— Не шучу — ответил я на незаданный вопрос. — Бегом! — и кинулся набивать сумку. Навьючил на себя камеру, ноут.
На балконе злобно зашипел кот.
— Беня, зараза! Я не могу его в переноску запихнуть! — Лена паниковала. В её руках выгнулся дугой кот. Я резко рванул фрамугу, с треском выломал дохлый шпингалет. Схватил за шкирку Беню. Говорят, коты в такой хватке успокаиваются, но у нас неправильный кот. Он извивался и орал, как испуганная обезьяна. Рыжий засранец дотянулся когтями до моей щеки, и я завопил от боли и обиды: я спасаю эту шкуру, а он ещё и драться?! Не думая о боли, а только о хрупких кошачьих косточках, я прижал его к груди.
Лена застыла на тёмной лоджии, с пустым взглядом в никуда, а я в толстом пуховике, с вырывающимся котом, сумкой, сумкой, ещё одной сумкой, в крошечной шестиметровой кухне, где и без вещей не провернуться. Время, как густой мёд. Мы увязли в нём тремя безмозглыми мухами, а где-то в разреженном воздухе стратосферы мчатся к Москве ракеты с ядерными боеголовками. И тогда я заорал: “Бежим!” и дёрнул полку с мытой посудой. Под звон бьющихся тарелок Лена подняла на меня глаза и наконец осознала: всё.
Я вылетел в прихожую, распахнул ногой дверь, которую мы опять забыли запереть на ночь. Лена на ходу натянула пальто и сгребала в охапку всё, что было на вешалке. Я спросил: “Зачем?”, а она ответила: “Тёплые вещи лишними не будут!”. А я запнулся о порог своей хромой ногой и полетел в дверь квартиры напротив, а кот, оттолкнувшись всеми лапами, — в другую сторону. Он попытался прошмыгнуть назад, домой, но Лена со скоростью автомата сбросила балласт, кроме одного пальто, и молниеносным движением запеленала в него Беню. Его рыжая морда с прижатыми ушами торчала из свёртка. Он, наконец, перестал вырываться, только таращил испуганные глаза.
— А это зачем? — спросила Лена, показывая глазами на камеру.
— Жалко, — смутившись, ответил я. Она посмотрела на меня, как на дурака, но ничего не сказала. Мы помчались по коридору, между двумя рядами мирно спящих квартир, Лена распахнула железную дверь на лестницу, и я подумал: “Какого чёрта?!”
— Ядерная война! Спасайтесь! — заорал я, и побежал за ней вниз, с шестого на первый, хватаясь за перила, чтоб не улететь за сумками в стену на поворотах. Наверху захлопали двери. Может, у кого-то будет больше времени — это всё, что я мог сделать для моих безымянных соседей.
Пока мчались к машине, Лена обзванивала родных. Просто говорила в трубку: “Ядерная война, некогда объяснять, прячьтесь!”, сбрасывала и вызывала следующий номер. Я схватил её за запястье и задал самый важный вопрос:
— Едем из Москвы, сколько успеем, или как крысы будем годами прятаться в вонючем подземелье?
Я бессовестно жульничал и манипулировал, но мне до смерти не хотелось в метро. Лена посмотрела на меня, её красивые серые глаза наполнились слезами, она сдавленно сказала: “Из Москвы”, и плотину прорвало.
Я выжал газ, проскальзывая на льду, вылетел на пустую Краснобогатырскую, мимо Пентагона налево, к Преображенке. На совершенно пустой площади впервые нарушил, вывернул с заносом сразу на Большую Черкизовскую. Там камера, но какая теперь разница?
Я поверил Петру сразу и безоговорочно, сам не знаю почему. Что-то висело в воздухе уже не первый день. Как тревожные чёрные точки на краю зрения. Скосишь глаз — они скачком в сторону, видишь, а разглядеть не можешь. Но они есть, и от них мороз по коже.
Мы помчались по трассе в сторону Щёлковского шоссе. В голове дурацкая мысль, что, стоит только выскочить за пределы МКАДа, и мы спасены, будто МКАД не дорога, а крепостная стена, и может удержать все ужасы ядерного взрыва в своих пределах. Москву жалко. За прошедшие восемь лет я полюбил этот сумасшедший город. Людей жалко. Нас жалко. Всех жалко. Жалкая человеческая натура. Жалкое человечество, не заслужившее право на жизнь.
“А тем кто сам, добровольно, падает в ад,
Добрые ангелы не причинят
Никакого вреда
Никогда…"
Под “Агату Кристи” я набрал сестру.
"Привет, сестричка!"
"Эм-м привет. Ты знаешь, сколько сейчас времени?" — услышал я её сонный голос, и меня кольнула совесть. Наверное, лучше во сне, ничего не успев понять, но вдруг успеет, вдруг после моего звонка она сможет спастись?
"Некогда. Ядерная война, Уль, беги"
"Ты что там куришь?"
"Я серьёзно. Просто поверь".
Она замолчала, потом тихо сказала:
"Даже если так, куда я побегу с моими коленями?"
Она повредила колени в горах и пока ещё ездила в коляске.
"Спустись в подвал. Ты на Фиоленте?"
"Да. Лучше б ты не звонил…”
“Прости, я не смог бы”
“Нет у меня подвала, это скворечник для туристов, переделанный из гаража. Ты не сердись. Спасибо, что позвонил, я бы тоже не удержалась. Открою вино… Целую, братик, берегите себя!”
Лена сжала моё колено, я шмыгнул носом.
"Целую, сестричка. Может вас не тронут".
"Севастополь? Базу флота? Шутишь? Ладно, слышу ты за рулём, не отвлекайся. Лене привет!", — и отбилась.
Зря я позвонил. Начинать ядерную войну в четыре утра — это высшее проявление просвещённого гуманизма. Большинство даже не успеет проснуться.
Взревела сирена впереди, где стадион "Локомотив". Сразу завыла ещё одна, за спиной, со стороны НИИДАРа. В предрассветных сумерках начали загораться окна в домах. Вой не стихал.
Мы мчались по пустой широкой улице, а от высоток у дороги люди бежали к машинам. У пересечения с СВХ я посмотрел налево. Через автостоянку к метро спешили люди: кто-то с сумками, кто-то с пустыми руками, но все бежали на пределе сил. Полицейские уже подтаскивали барьеры к застеклённому вестибюлю. Их жизнь продолжится, наша — не знаю. Я сжал кисть жены и спросил ещё раз:
— Впереди съезд. Если хочешь, можем спуститься в метро.
Лена нерешительно мотнула головой:
— Нет. Хорошо едем.
Я похлопал её по руке и прибавил скорость.