Глава 26. Никому не верь.
Утреннее солнце, пробиваясь сквозь высокие окна дворца Топкапы, окрашивало каменные стены в теплые золотистые оттенки. Ибрагим-паша, погруженный в свои мысли о предстоящих государственных делах, шел по одному из многочисленных коридоров, его шаги отдавались легким эхом. Он направлялся в кабинет визиря, где его уже ждали бумаги и донесения.
Внезапно, из-за поворота показалась фигура в скромном, но элегантном платье. Это была Махидевран-султан, держащая за руку своего юного сына, шехзаде Мустафу. Они шли на уроки, которые вот – вот должны были начаться.
Ибрагим-паша, заметив ее, остановился. Он всегда относился к султанским фавориткам с должным уважением, но в этот момент его внимание было приковано к нежной материнской заботе, которую он наблюдал.
- Махидевран-султан, – произнес он с легким поклоном, его голос был мягким и учтивым. – Какая приятная встреча. Надеюсь, я не помешал вам?
Махидевран, услышав его голос, подняла голову. Ее глаза, обычно полные тревоги и печали, на мгновение осветились удивлением, а затем и легким смущением. Она не ожидала встретить великого визиря так близко, и его обращение было неожиданно теплым.
- Ибрагим Паша,– ответила она, слегка склонив голову. – Нет, нисколько. Я просто п веду шехзаде на уроки."
Ибрагим-паша подошел ближе, его взгляд упал на Мустафу. На его лице появилась едва заметная улыбка.
Как поживает наш юный шехзаде? – спросил он, его голос звучал искренне. – Надеюсь, он здоров и радует вас своим ростом.
Эти слова, сказанные самим Ибрагимом-пашой, который был так близок к султану, заставили сердце Махидевран забиться быстрее. Внимание великого визиря к ее сыну было для нее большой честью. Она почувствовала, как щеки ее заливает легкий румянец.
- Благодарю вас за вашу заботу, паша, – ответила она, стараясь говорить ровно, хотя ее голос слегка дрогнул. – Шехзаде Мустафа здоров, слава Аллаху. Он растет крепким и любознательным.
Ибрагим-паша кивнул, его взгляд задержался на ее лице.
- Это прекрасно слышать, – сказал он. – Пусть Аллах хранит его и дарует ему долгую и счастливую жизнь. А как вы сами, султанша? Все ли в порядке?
Махидевран была тронута его искренним вопросом. В последнее время ей редко доводилось слышать такие слова, полные участия.
- Я в порядке, Ибрагим Паша – ответила она, чувствуя, как ее смущение постепенно уступает место благодарности. – Все благодаря милости Аллаха и заботе нашего повелителя.
Ибрагим-паша улыбнулся.
- Это хорошо. Берегите себя и шехзаде. Мне пора идти, дела ждут.
Он снова учтиво поклонился.
- Всего доброго, Махидевран-султан.
- И вам всего доброго – ответила она, провожая его взглядом.
Когда Ибрагим-паша скрылся за поворотом, Махидевран-султан еще некоторое время стояла на месте, ощущая тепло от его слов и легкое волнение, которое охватило ее при встречи. Впервые за долгое время она почувствовала, что ее заметили не только как мать наследника, но и как женщину, чье благополучие имеет значение. Легкий румянец на ее щеках не спешил исчезать, напоминая о неожиданном моменте искреннего человеческого участия в стенах, где царили интриги и холодный расчет. Она сжала руку Мустафу еще крепче, словно пытаясь уберечь его от всех невзгод, и продолжила свой путь. Коридоры дворца, казавшиеся ей раньше лишь лабиринтом, полным теней и шепотов, теперь обрели новый, более светлый оттенок.
***
Солнечный луч, пробиваясь сквозь резные окна, освещал пышные ткани и золотую отделку покоев Валиде. Художник, погруженный в работу, старательно выводил тонкие линии на холсте, стремясь уловить каждую полутень на лице Валиде Хафсы. Ее взгляд, обычно полный властности, сейчас смягчился, отражая усталость и, возможно, легкую задумчивость.
Внезапно дверь тихо отворилась, и в покои вошла Хатитже. Ее шаги были легкими, почти неслышными, но Валиде, привыкшая к малейшим изменениям в своем окружении, тут же подняла голову. Увидев дочь, она улыбнулась, но улыбка ее тут же угасла, когда взгляд Хатитже упал на художника.
Девушка замерла, ее щеки залил легкий румянец. Она смущенно отвела взгляд, словно пойманная на чем-то недолжном. Художник, почувствовав присутствие новой гостьи, тоже поднял глаза. Его взгляд на мгновение задержался на лице Хатитже, на ее юной красоте, но тут же, вспомнив о строгих правилах гарема, он поспешно отвел глаза, сосредоточившись на своем холсте. Знание того, что смотреть на женщин гарема запрещено, было для него не просто правилом, а инстинктом выживания.
Валиде, будучи чуткой матерью и опытной правительницей, мгновенно уловила неловкость, повисшую в воздухе. Она видела, как ее дочь, обычно такая смелая и уверенная, смутилась, и как художник, несмотря на свою занятость, почувствовал себя неуютно.
- Достаточно на сегодня, – произнесла Валиде ровным, но твердым голосом.- Передохните. Вам, должно быть, утомительно так долго рисовать.
Художник, с облегчением приняв это предложение, поклонился и отошел от мольберта, собирая свои кисти и краски. Он старался не смотреть ни на Валиде, ни на Хатитже, чувствуя себя незваным гостем в этой интимной обстановке.
Когда художник вышел, оставив их вдвоем, Валиде повернулась к дочери. Ее лицо, еще мгновение назад смягченное, теперь снова приняло выражение строгости.
- Хатитже," – начала она, и в ее голосе звучала нотка разочарования. -Я снова вижу это в твоих глазах. Ты смотришь на него… влюбленными глазами.
Хатитже опустила голову, не в силах встретиться с материнским взглядом.
- Мама, я… – начала она, но Валиде прервала ее.
- Не оправдывайся," – сказала она. - Я вижу. И это меня беспокоит. Ты не понимаешь, какую опасность ты ставишь не только для себя, но и для него. Эти взгляды, эти чувства… они могут привести к беде. Ты играешь с огнем, дочь моя, и этот огонь может обжечь нас всех. Мы ведь уже говорили об этом и не раз.
Валиде вздохнула, ее плечи слегка опустились. Она любила свою дочь, но понимала, что ее порывы могут иметь серьезные последствия в мире, где каждый шаг был просчитан, а каждый взгляд мог быть истолкован по-разному.
- Ты должна быть осторожна, Хатитже, – повторила Валиде, ее голос стал мягче, но не менее настойчивым. - Твое сердце – это твоя собственность, но твои действия должны быть подчинены разуму. Особенно когда речь идет о таких вещах.
Хатитже подняла голову, ее глаза блестели от сдерживаемых слез. Она понимала, что мать права, но сердце ее было неподвластно разуму. Образ художника, его сосредоточенное лицо, ловкие движения рук, даже его смущение при взгляде на нее – все это запечатлелось в ее памяти, вызывая трепет и волнение.
- Но, матушка… – прошептала она, ее голос дрожал. - Я не могу… Я не могу просто перестать чувствовать. Он… он другой. В нем есть что-то, чего я никогда не видела прежде. Впервые, после смерти моего супруга, я начала оживать…
Валиде подошла к дочери и мягко положила руку ей на плечо. Ее взгляд смягчился, но оставался серьезным.
- Я знаю, что такое влюбленность, Хатитже, – сказала она. - Я сама была молодой. Но я также знаю, что такое долг и ответственность. Ты – дочь бывшего султана Селима и сестра нашего нового правителя. Твоя жизнь – это не только твои желания, но и судьба целого государства. Этот художник… он всего лишь человек, чья работа – рисовать. Он не может быть частью твоего мира, а ты – частью его. Это невозможно, и попытка сделать это приведет лишь к разрушению.
Она отвела взгляд от дочери, глядя в окно, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона.
- Его присутствие здесь – это уже риск,– продолжила Валиде, ее голос стал тише, почти задумчивым. - Риск для него, потому что он нарушает правила, которые охраняют нас. Риск для тебя, потому что твои чувства могут выдать тебя, и тогда… тогда последствия будут ужасны. Для всех нас. Но он здесь только благодаря тому, что наш повелитель пожелал, чтобы нарисовали мой портрет.
Валиде повернулась к Хатитже, ее глаза встретились с глазами дочери. В них читалась не только материнская забота, но и глубокая мудрость, накопленная годами правления и испытаний.
- Ты должна научиться контролировать свои эмоции, Хатитже, – сказала она. - Это не слабость, а сила. Сила, которая позволит тебе выжить и преуспеть в этом мире. Ты должна научиться видеть людей такими, какие они есть, а не такими, какими ты хочешь их видеть. Этот художник… он просто художник. И он должен оставаться им. Я прошу тебя, не давай ему ложных надежд своими взглядами и улыбкой.
Хатитже молчала, переваривая слова матери. Она чувствовала тяжесть ее слов, но и понимала их правоту. В глубине души она знала, что Валиде не желает ей зла, а лишь оберегает ее от опасностей, которые она сама еще не осознавала в полной мере. Но образ художника, его взгляд, его присутствие – все это было так реально, так притягательно.
- Я… я постараюсь, мама, – прошептала она, ее голос был едва слышен.
Валиде кивнула, ее губы тронула легкая, печальная улыбка. Она обняла дочь, прижимая ее к себе.
- Я знаю, что ты постараешься, – сказала она. - И я верю в тебя. Но помни, Хатитже, что истинная красота женщины заключается не только в ее внешности, но и в ее умении управлять собой. И в ее способности видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким он кажется в мечтах. Если этот мужчина действительно тебе нравится и ты желаешь ему добра, помни, о том, что должна держаться от него подальше. Для его же блага.
Она отпустила дочь, и в ее глазах снова появилась та самая властность, которая всегда отличала Валиде Хафсу.
- А теперь иди," – сказала она. - Тебе нужно отдохнуть. И подумать над моими словами. А я… я продолжу свою работу. И буду молиться, чтобы этот художник не стал причиной наших бед.
Хатитже поклонилась и, не поднимая глаз, вышла из покоев матери, унося с собой тяжесть запретных чувств и мудрость материнских наставлений. Валиде же, оставшись одна, снова взглянула на холст, на незаконченный портрет, и в ее глазах мелькнула тень беспокойства. Мир гарема был полон опасностей, и даже самые невинные чувства могли стать смертельным оружием.
Валиде Хафса, оставшись одна, подошла к окну. Она смотрела на раскинувшийся внизу Стамбул, на минареты, пронзающие небо, на огни, зажигающиеся в домах, и думала о хрупкости мира, который она так старательно оберегала. Ее мысли возвращались к Хатитже, к ее не окрепшей душе, к ее сердцу, которое так легко поддавалось порывам. Валиде знала, что любовь, особенно запретная, могла быть разрушительной силой, способной смести все на своем пути.
Она вспомнила, как много лет назад, еще до того, как стать Валиде, она видела подобные взгляды, подобные увлечения, и чем они заканчивались. Гарем был миром строгих правил, где любое отклонение от нормы каралось сурово, а порой и беспощадно. Художник, каким бы талантливым он ни был, был всего лишь слугой, человеком извне, и его связь с дочерью султана была немыслима. Это не просто нарушало бы этикет, это подрывало бы основы всего мироустройства, ставило под сомнение честь династии.
Валиде вернулась к мольберту, внимательно рассматривая незаконченный портрет. Лицо на холсте было ее собственным, но в нем она видела отражение не только себя, но и всех женщин гарема – их красоту, их силу, их уязвимость. Она понимала, что ее слова, какими бы строгими они ни были, были продиктованы не злобой, а глубокой любовью и желанием защитить. Защитить Хатитже от самой себя, от ее неопытности, от мира, который не прощал ошибок.
Ей предстояло принять решение относительно художника. Продолжать ли ему работу? Или же отстранить его, чтобы избежать дальнейших искушений? Валиде вздохнула. Отстранить его означало бы признать проблему, а это могло вызвать ненужные слухи. Но и оставлять его рядом с Хатитже было опасно. Она должна была найти золотую середину, способ, который позволил бы ей контролировать ситуацию, не привлекая лишнего внимания. Возможно, ей следовало бы поручить ему другие работы, отвлечь его, или же просто ускорить завершение портрета, чтобы он поскорее покинул гарем.
Мысли Валиде метались, она чувствовала тяжесть ответственности, лежащей на ее плечах. Быть Валиде означало не только носить титул, но и нести бремя принятия решений, которые могли повлиять на судьбы многих людей. Она должна была быть сильной, мудрой и дальновидной. И она была такой. Она всегда находила выход из самых сложных ситуаций, и эту она тоже разрешит.
Она знала, что художник, скорее всего, не осознавал всей глубины опасности, в которую его втягивали. Его взгляд, возможно, был лишь мимолетным восхищением, но в мире гарема даже мимолетное восхищение могло иметь далеко идущие последствия. Правила были строги, и их нарушение могло привести к трагедии.
Валиде закрыла глаза, пытаясь унять тревогу. Она верила в свою дочь, верила в ее силу, но также знала, что любовь часто бывает слепа.
Валиде, провела рукой по холсту, ощущая гладкость краски. Портрет был почти закончен. Валиде Хафса, мать султана и хранительница гарема, была женщиной, которая знала цену власти и цену любви. И она была готова заплатить любую цену, чтобы сохранить мир и порядок в своем доме. Даже если для этого ей приходилось принимать трудные, но необходимые решения. Она снова взглянула на портрет, на свое собственное лицо, и в ее глазах отразилась решимость. Она была готова к любым испытаниям. Валиде глубоко вздохнула и отступила от мольберта, позволяя взгляду скользить по почти завершённому портрету.ьВ тишине покоев, где ещё недавно звучали тихие разговоры и шелест кистей, теперь царила задумчивая пауза. Валиде позволила себе на мгновение отпустить контроль, но сердце её оставалось настороже. Она понимала, что в этом мире, где каждый взгляд и каждое слово могут стать оружием, нельзя позволять себе слабостей. Особенно когда речь шла о Хатитже — дочери, чьё будущее было тесно переплетено с судьбой империи.
Воспоминания о недавней сцене с художником и дочерью не покидали её. Она видела, как Хатитже, несмотря на все запреты и предостережения, позволяла себе мечтать, позволяла чувствам пробиваться сквозь стены. И это пугало Валиде больше всего. Не сам художник, который был лишь инструментом, а эта наивная, опасная открытость сердца Хатитже. Валиде подошла к небольшому столику, где стояла чаша с розовой водой. Окунув кончики пальцев в прохладную жидкость, она омыла лицо, пытаясь смыть усталость и тревогу. Завтрашний день принесёт новые заботы, новые интриги, новые испытания. Её взгляд упал на небольшой ларец из сандалового дерева, стоявший на столике. В нём хранились не драгоценности, а старые письма, выцветшие рисунки, маленькие безделушки, напоминавшие о её собственной юности, о тех временах, когда она сама была девушкой – полной надежд, мечтаний и наивности. Она помнила, как тяжело было смириться с реальностью, как больно было отказываться от своих желаний ради долга. Но она сделала это. И теперь она должна была научить этому свою дочь. Она знала, что Хатитже будет сопротивляться. Любовь всегда сопротивляется мудрости, считая её скучной и ограничивающей. Но Валиде была готова к этому. Она была готова бороться за свою дочь, за её будущее, за её безопасность. Потому что в этом мире, где каждый шаг был просчитан, а каждый взгляд мог быть истолкован по-разному, даже самая невинная любовь могла стать причиной великой трагедии. И Валиде Хафса, Валиде Султан, не могла допустить этого. Она была хранительницей гарема, и её долг был превыше всего.
***
Весть о том, что Султан Сулейман желает видеть её сегодня ночью, настигла Махидевран как солнечный луч в самый пасмурный день. Её сердце, давно томившееся в ожидании, забилось с новой силой, наполняя грудь сладостным предвкушением. Она была счастлива, по-настоящему счастлива, как не была уже очень давно.
- Махидевран-султан, Султан желает видеть вас сегодня ночью в своих покоях, – произнесла калфа Лейла, склонившись в почтительном поклоне.
Глаза Махидевран вспыхнули.
- Правда?– вырвалось у неё, прежде чем она успела взять себя в руки. - Прекрасно. Я буду готова.
Калфа удалилась по делам, а Махидевран осталась стоять посреди своих покоев, ощущая, как волна радости захлестывает её. Она подошла к зеркалу, вглядываясь в своё отражение. Несколько дней разлуки и тоски оставили свой отпечаток, но сейчас, в предвкушении встречи, её лицо озарилось прежней красотой.
- Приготовьте мне хамам – приказала она своим служанкам. - И выберите самое красивое платье. То, что Султан любил больше всего.
Служанки засуетились, с радостью выполняя приказания своей госпожи. Они знали, как долго Махидевран ждала этого момента, и как сильно она любила Султана.
Хамам с ароматными маслами и лепестками роз помог ей расслабиться, смыть с себя усталость и тревоги. Затем служанки принялись за её волосы, расчёсывая их до блеска и укладывая в изящную причёску. Махидевран выбрала платье из нежного шёлка цвета морской волны, расшитое золотыми нитями. Оно идеально подчёркивало её фигуру и цвет глаз. На шею она надела ожерелье с изумрудами – подарок Султана, который она бережно хранила.
- Я готова, – произнесла она, оглядывая себя в зеркале. Её сердце трепетало, как пойманная птица. Она была прекрасна, и знала это.
Когда наступил час, Махидевран, сопровождаемая калфой Лейлой, направилась к покоям Султана. Каждый шаг давался ей с трудом, но не от усталости, а от волнения. Двери покоев распахнулись, и она вошла внутрь.
Султан Сулейман сидел на диване, погружённый в чтение. Услышав её шаги, он поднял голову. Его взгляд, глубокий и проницательный, задержался на ней.
- Махидевран, – произнёс он, и в его голосе прозвучала нотка нежности, которую она так давно не слышала.
Махидевран сделала поклон. "
- Мой Султан, – прошептала она, её голос дрожал от волнения.
Сулейман отложил книгу и жестом пригласил её сесть рядом.
- Подойди, Махидевран. Я давно не видел тебя так близко.
Она подошла и осторожно опустилась на диван, сохраняя небольшое расстояние. Султан протянул руку и нежно коснулся её щеки.
-Ты прекрасна, – сказал он, его большой палец погладил её кожу. - Время не властно над твоей красотой.
Махидевран почувствовала, как румянец заливает её щёки.
- Мой Султан, ваши слова – бальзам для моей души.
- Я знаю, что ты скучала, – продолжил Сулейман, его взгляд стал серьёзнее. - И я тоже скучал по тебе, Махидевран.
- Я жила лишь надеждой на эту встречу, мой Султан, – призналась она, глядя ему в глаза. - Каждый день был испытанием, без вашего внимания.
Султан взял её руку в свою и переплёл их пальцы, а потом поднёс её руку к своим губам и нежно поцеловал тыльную сторону ладони. От этого прикосновения по телу Махидевран. Она чувствовала, как её сердце наполняется теплом, разгоняя холод одиночества, что так долго сковывал её. Она подняла на него глаза, полные невысказанной любви и преданности.
Сулейман улыбнулся, и эта улыбка, такая редкая в последнее время, растопила последние остатки её тревоги.
- Ты всегда была и остаёшься важной частью моей жизни. Матерью моего первенца, моей любовью.
Он провёл большим пальцем по её запястью, ощущая пульс, бьющийся под тонкой кожей.
- Я помню всё, что было между нами. И я ценю твою верность.
Махидевран почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она сдержала их. Не сейчас. Не в этот драгоценный момент. Она хотела, чтобы он видел её сильной, но в то же время нежной и любящей.
- Моя верность вам не знает границ, мой Султан, – ответила она, её голос окреп. - Я всегда молилась за ваше благополучие, за вашу победу во всех делах.
Сулейман кивнул, его взгляд стал задумчивым.
- Я знаю. И я чувствую это, Махидевран. Иногда, в самые трудные моменты, я вспоминал твою стойкость, твою веру. Это давало мне силы.
Он слегка сжал её руку.
- Расскажи мне, что тревожило твою душу? Что радовало?
Махидевран глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Она могла бы рассказать о своей тоске, о ревности, о боли, но сейчас ей хотелось говорить о другом. О том, что могло бы сблизить их, а не оттолкнуть.
- Я старалась быть достойной вашего имени, мой Султан, – начала она. - Занималась благотворительностью, помогала нуждающимся женщинам и детям. Молилась за вас и за нашего Мустафу. Я учила его быть сильным, справедливым и мудрым, как его отец.
- Мустафа… он растет достойным шехзаде, – произнёс Сулейман, его голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая боль. - Я вижу в нём себя, когда был молод.
Махидевран осторожно положила свою руку на его предплечье.
- Он любит вас. Больше всего на свете. И он всегда стремится быть похожим на вас.
Сулейман повернулся к ней, и в его глазах она увидела смесь гордости и печали.
- Я знаю. Сегодня я хочу забыть о бремени власти, о государственных делах. Сегодня я хочу просто быть с тобой, Махидевран.
Он снова взял её руку, на этот раз притянув её ближе к себе. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. Махидевран почувствовала, как её дыхание участилось.
- Ты помнишь, как мы впервые встретились? – спросил он, его голос стал тише, интимнее. - Ты была так юна, так полна жизни. Твои глаза сияли, как звёзды.
- Я помню каждую минуту той встречи, мой Султан, – ответила она, её голос был едва слышен. - Я была очарована вами с первого взгляда. Вы были моим миром.
Сулейман нежно провёл пальцем по её подбородку, затем по линии шеи. Он наклонился ближе, и Махидевран почувствовала его тёплое дыхание на своей щеке.
***
Хюррем осторожно вошла в гарем, внимательно наблюдая за Гюльфем. Лицо ее излучало холодную решительность, губы плотно сжаты. Казалось, ничто не могло нарушить ее сосредоточенность.
Гюльфем стояла немного в стороне, разговаривая с одной из наложниц. Женщина казалась спокойной и расслабленной, но в глазах мелькала неуверенность. Сердце билось быстрее обычного — предчувствие неприятного разговора наполняло каждую клеточку тела.
— Гюльфем хатун, прошу уделить мне минуту, — произнесла Хюррем негромким голосом, но достаточно громко, чтобы привлечь внимание окружающих.
Гюльфем повернула голову, слегка нахмурилась, но вежливо кивнула головой.
— Конечно. Что случилось?
Женщины отошли чуть дальше от любопытных взглядов, остановившись около окна с видом на сад дворца.
— Ты знаешь прекрасно, почему я тебя позвала, — начала Хюррем, пристально глядя в глаза собеседнице. — Мы заключили договор, помнишь? Против Махидевран. И вот ты меня предаешь!
— Я никого не предаю, — тихо ответила Гюльфем, нервно сцепив пальцы рук. — Что значит «предаёшь»?
— А разве недостаточно ясно? Ты уже несколько раз сходила на хальвет к султану. Вместо того чтобы поддерживать меня в моем деле, ты решила поиграть своими старыми правами...
Голос Хюррем дрожал от гнева и разочарования. Она видела перед собой женщину, которая не только не сдержала слово, но все сделала в угоду себе.
— Да, я ходила к нему, — сказала Гюльфем с улыбкой— Разве я не имею права на это?
— Твое право было потеряно несколько лет назад. Удивительно, как его тебе снова удалось получить — возразила Хюррем резко.
— Меня вызвала сюда Валиде султан, как ты помнишь. И цель моего визита, это не ходить во дворце тенью среди вас! — проговорила Гюльфем — Знаешь, что бывает, когда пытаешься противостоять волкам во дворце? Мне пришлось пойти на хитрость...
— Ах, вот оно что! — воскликнула Хюррем с сарказмом. — Так значит, твоя хитрость важнее нашего договора
— Нет, конечно, нет... Просто я подумала и решила… Что если судьба снова благоволит мне? Что если я снова подарю нашему повелителю ребенка? Или ты считаешь, что я должна довольствоваться тем, чтобы носить статус бывшей фаворитки? Мне выпал второй шанс. И я его не упущу Хюрем.
— Значит, это оправдание твоему предательству?! — прошипела Хюррем, сжимая кулаки. — Ладно, посмотрим, как далеко заведут тебя твои амбиции...
Взгляд обеих женщин встретился в тишине дворца. Каждая прочла в глазах соперницы целый спектр эмоций: обиду, страх, разочарование, злость.
— Больше мы не союзники, — твёрдо заявила Хюррем, поворачиваясь спиной к Гюльфем. — Пусть каждый играет свою роль, но помнить будем: наши пути разошлись.
Хюррем стремительно вышла из комнаты, оставляя Гюльфем одну.
Продолжение следует.
Приглашаю вас в мой новый канал про здоровье и ЗОЖ