Житейская история
Она не помнила, когда в последний раз спала спокойно. То корова замычит не вовремя, то муж заворочается, то просто сердце заноет — от усталости, от обиды, от жизни. А может, просто чувствовала: скоро всё кончится. Только не знала, чья очередь.
Валентина выросла в соседней деревне. Красивая, работящая, тихая. Полюбила парня из своего села — Серёжу. Забеременела. А Серёжа уехал в город на заработки и пропал. Валя осталась одна, в родительском доме, где и без неё ртов хватало.
Геннадий появился через месяц. Мужик тридцати лет, неженатый, с собственным домом, хозяйством. Не красавец, но крепкий. Вдоволь насмеявшийся над деревенскими дурочками, он вдруг решил, что пора остепениться. Увидел Валю на улице, проводил взглядом, подошел к её отцу:
— Отдавай дочку. Замуж возьму.
Отец молчал. Мать плакала. Валя сидела на кухне, гладила свой еле заметный животик и понимала: деваться некуда. С такой славой кто её возьмёт? А Геннадий — хоть не подарок, но крыша над головой. Согласилась.
В первую же брачную ночь Валя не стала молчать. Собралась с духом и сказала:
— Гена, я беременна. От другого. Ты должен знать.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Молчал так, что у неё сердце ушло в пятки. А потом сказал:
— Знаю. Видел я тебя ещё до сватовства с этим. Догадался. Не откажусь. Всю жизнь должна мне будешь...
Он не стал кричать, не выгнал, не устроил скандала. Но с того дня Валя чувствовала себя обязанной. Он взял её с чужим ребёнком, сберёг от позора, сохранил тайну, о которой в деревне никто так и не узнал. За это она должна была ему всю жизнь. И она платила. Терпением.
Первый год Геннадий был ровным. Не ласковым — этого она от него и не ждала, — но хотя бы не злым. Родился Димка. Геннадий на него даже не взглянул. Сказал только: «Корми, пои, вырастет — сам себя прокормит». Потом родились и другие дети. Но к ним Геннадий тоже не испытывал нежных чувств. Дети росли сами по себе, как трава у дороги.
А потом началось. По капле, по чуть-чуть, но каждый день.
Сначала мелочи. Геннадий возвращался с работы в грязных сапогах, проходил по только что вымытому полу и даже не оглядывался. Валя молча брала тряпку, оттирала следы.
— Ты бы хоть у порога переобувался, — робко сказала однажды.
Он остановился, посмотрел на неё сверху вниз.
— Я в своём доме хожу где хочу. Поняла?
Она поняла. Больше не просила.
Потом он стал вытирать руки об её подол. Грязные, в мазуте, в земле, в коровьем навозе. Кое как сполоснет у умывальника, подойдет, когда она стоит у печи, протянет руки и — раз, два — оботрёт о её фартук или подол платья.
— Ты чего? — вздрагивала она.
— А чего? Где полотенце? Подумаешь, постираешь. Ты у меня за всё в ответе. Дом, хозяйство, дети. Я работаю, я устал. А ты моя баба, терпи.
Валя терпела. Стирала. Оттирала.
Цветы она сажала каждый год у крыльца. Любила их, как детей, которым редко доставалось материнское тепло — всё уходило на работу. Пионы, флоксы, астры, ромашки. Геннадий знал, что она их бережёт. Поэтому, когда косил траву вокруг дома, всегда захватывал краешек её клумбы. Будто случайно.
— Ой, — говорил он равнодушно, глядя на скошенные стебли. — Не заметил.
Она снова сажала. Он снова косил. Так продолжалось годами.
Он загружал её работой — иногда нужной, иногда бессмысленной. Летом — огород, корова, куры, заготовки на зиму. Зимой — стирка, уборка, стряпня. Он мог среди зимы приказать перебрать картошку в погребе — всю, до единой, хотя до весны ещё три месяца. Мог поднять среди ночи: «Корова мычит, пойди посмотри». А сам лежал и слушал, как она натягивает телогрейку, идёт в холодный хлев. Мог разбудить среди ночи и приказать сварить суп, бульон свежий видите ли ему захотелось или прикажет баню затопить.
Она не спала ночами. Вставала в четыре утра. Ложилась за полночь. Сил не было ни на что.
— Устала я, Гена, — шептала иногда, упав на лавку.
— Ты устала? — он кривился. — А я на работе спину гнул, пока ты дома сидела. Бабам отдыхать нельзя, они от этого дурнеют. Работай, не ной.
Она не ныла. Молчала. Но глаза уже давно были пустые.
Дети выросли и разлетелись. Димка в восемнадцать ушёл в армию да там и остался — на сверхсрочную, стал прапорщиком. Писал редко, приезжал ещё реже. Остальные тоже разъехались по городам. Валя осталась с Геннадием совсем одна. Теперь не было даже тех, ради кого она терпела все эти годы.
Геннадий старел, но не добрел. Стал ещё въедливее, ещё требовательнее, еще ворчливее.
— Пельменей хочу. Домашних. Чтоб самолепные были.
Она крутила фарш. Месила тесто. Лепила. Тысячу раз за тридцать лет.
Он всегда ел горячими, не дожидаясь, пока остынут. Жадно, торопливо, будто боялся, что отнимут, съедят первыми...
В тот вечер всё было как всегда. Она накрутила фарш, замесила тесто, слепила первую партию. Сварила. Поставила на стол.
— Готовы, иди ешь.
Геннадий сел, схватил вилку, поддел пельмень — самый верхний, прямо с паром — и отправил в рот. И поперхнулся. Лицо налилось красным, глаза вылезли из орбит. Он схватился за горло, захрипел.
— Гена! — Валя бросилась к нему. — Гена, выплюнь!
Она колотила его по спине, что есть силы. Он пытался встать, опрокинул стул, сделал шаг и рухнул на пол.
Валя бегала вокруг, кричала, трясла его. Потом выскочила на улицу, побежала к соседке.
— Фельдшера вызывай! Скорую! Гена подавился, не дышит!
Фельдшер, тётя Зина, прибежала через пять минут. Но было поздно. Геннадий лежал на кухне, глаза открыты, лицо синее. Рядом — опрокинутый стул и тарелка с пельменями, которые уже остывали.
Тётя Зина пощупала пульс, покачала головой.
— Всё, Валя. Не мучается больше.
Валя села на пол рядом с ним. Смотрела на его лицо, на размазанные по полу грязные следы сапог, которые она не успела вытереть. Плакала? Нет. Слёз не было. Была пустота.
На похоронах соседки шептались:
— Бедная Валя, одна осталась. Как она теперь?
— А он-то, царствие небесное, вроде и не пил, не бил. Смерть от пельменя — это ж надо.
— Не дай бог никому.
Валя стояла у гроба, смотрела на восковое лицо и думала о своём. О том, как он проходил по чисто вымытому полу. О том, как вытирал руки об её подол. О скошенных цветах. О бессонных ночах. О бесконечных укорах. О пельменях, которых она налепила за жизнь — наверное, целую гору.
Через месяц приехал Димка. Смотрел на мать, на её поседевшие волосы, на согнутую спину.
— Мам, переезжай ко мне. В город. Отдохнёшь.
Валя покачала головой.
— Не могу, сынок. Я здесь тридцать лет всё это терпела. Дом, хозяйство... Не уеду. Привыкла.
— К чему ты привыкла? — не понял Димка. — К унижениям?
Валя посмотрела на него долгим, усталым взглядом.
— Не к унижениям. К работе. Она меня, сынок, только и спасала всё это время. Если не будет работы — я не выживу.
Димка уехал. Валя осталась. Каждое утро встаёт в четыре, доит корову, топит печь, убирает дом. Пол теперь чистый, никто намеренно не топчет. Цветы у крыльца цветут пышно, никто их "случайно" не косит.
Иногда она садится на табуретку на кухне, смотрит на ту тарелку и думает: «А ведь я могла. Я могла бы уйти. Могла бы не молчать. Могла бы...»
Но не ушла. Не сказала. Не смогла.
А он умер от пельменя. От того самого, который она своими руками слепила. Ирония? Может быть...
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска