Глава 1. Переезд
Коробки. Везде коробки.
Они стояли в каждом углу нашей новой квартиры — картонные, разномастные, подписанные маминым аккуратным почерком: «Кухня», «Гостиная», «Лина — комната». Некоторые были надорваны, из некоторых торчали углы книг, рукава одежды, пучки проводов. Квартира выглядела как склад, в котором кто-то попытался устроить жилое пространство — и проиграл.
Я стояла посреди этого хаоса с кружкой чая в руках и чувствовала себя такой же коробкой — запечатанной, подписанной, поставленной в чужой угол. «Лина — комната». Только комнаты пока не было. Была пустая белая клетка три на четыре метра с одним окном, голой лампочкой под потолком и пятном сырости в углу, похожим на карту неизвестного материка.
— Лина! — крикнула мама из кухни. — Иди ужинать!
— Сейчас!
Я не двинулась с места. Вместо этого подошла к окну.
Наша новая квартира была на пятом этаже обычной панельной девятиэтажки. Район назывался Сосновый — хотя ни одной сосны я пока не заметила. Двор, детская площадка с ржавыми качелями, два чахлых клёна, парковка, забитая машинами. Типичный спальный район типичного российского города на четыреста тысяч жителей.
Мы переехали сюда из Питера. Из Петербурга — с его мостами, набережными, белыми ночами и всей моей прежней жизнью. Переехали, потому что мама получила новую работу. Переехали, потому что после развода родителей нужно было «начать заново». Переехали, потому что так решили взрослые, а моё мнение, как обычно, осталось за скобками.
Мне было шестнадцать. Шестнадцать — это возраст, когда ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что происходит, но ещё недостаточно взрослая, чтобы что-то с этим сделать. Идеальный возраст для беспомощности.
Я смотрела в окно и видела дом напротив — такую же девятиэтажку, зеркальное отражение нашей. Между домами — метров двадцать, не больше. Окна смотрели друг на друга, как глаза незнакомцев в метро — слишком близко, чтобы игнорировать, слишком далеко, чтобы заговорить.
Большинство окон напротив были тёмными — или задёрнутыми шторами. Но одно — прямо напротив моего, пятый этаж, третье слева — светилось тёплым жёлтым светом. И в этом окне кто-то стоял.
Силуэт. Высокий, худощавый, с широкими плечами. Парень — это было понятно по фигуре. Он стоял у окна, опершись плечом о раму, и смотрел… куда? На двор? На небо? На меня?
Я машинально отступила от окна. Глупо — он наверняка не мог разглядеть меня в темноте неосвещённой комнаты. Но сердце всё равно стукнуло чуть быстрее.
Силуэт не двигался. Стоял и смотрел. Потом — отвернулся, отошёл вглубь комнаты, и я увидела его на мгновение в свете лампы: тёмные волосы, светлая футболка, рука, проведённая по волосам — жест усталости или раздражения.
Потом свет погас.
— Лина! Ужин стынет!
Я отвернулась от окна.
Ужин был грустным.
Не потому что еда была плохой — мама приготовила пасту с томатным соусом, мою любимую, явно стараясь компенсировать едой всё остальное. Паста была вкусной. Соус — идеальный, с базиликом и чесноком, как я люблю. Но мы сидели за раскладным столиком посреди кухни, заставленной коробками, на пластиковых стульях, которые скрипели при каждом движении, и всё это было так ненормально, так чуждо, так не по-домашнему, что каждый кусок застревал в горле.
— Тебе понравится здесь, — сказала мама. — Вот увидишь. Город маленький, уютный. Школа хорошая — я узнавала. И рядом парк, и…
— Мам, — перебила я. — Не надо.
Она замолчала. Посмотрела на меня — и в её глазах была такая смесь вины и надежды, что мне стало стыдно за свой тон.
Мама была красивой. Тридцать восемь лет, светлые волосы, карие глаза, тонкие руки. Она выглядела моложе своего возраста — и одновременно старше. Развод с папой забрал у неё что-то, чему я не могла подобрать названия. Не молодость, не красоту — а какую-то лёгкость. Раньше она много смеялась. Теперь — улыбалась, но это была другая улыбка. Улыбка человека, который старается.
— Прости, — сказала я тише. — Просто… я устала.
— Я знаю, милая. — Мама протянула руку и сжала мою. — Первое время будет трудно. Но мы справимся. Мы ведь всегда справляемся?
— Справляемся, — эхом повторила я.
Мы доели пасту в молчании. Потом мама ушла разбирать коробки в гостиной, а я вернулась в свою комнату.
Окно напротив было тёмным.
Я расстелила спальный мешок прямо на полу — кровать ещё не собрали — и легла, глядя в потолок. Потолок был белым и пустым, как чистый лист бумаги. Как моя новая жизнь.
Завтра — первый день в новой школе. Середина октября. Все уже полтора месяца учатся, у всех сложились компании, пары, альянсы. А я приду — новенькая, чужая, никому не нужная.
Меня зовут Лина Соколова. Мне шестнадцать. Я не красавица и не дурнушка — обычная. Русые волосы до лопаток, серые глаза, сто шестьдесят пять сантиметров роста, размер одежды сорок два. Я люблю читать, рисовать и слушать музыку. Не люблю конфликты, ранние подъёмы и быть в центре внимания.
И меньше всего на свете я хочу завтра идти в новую школу.
Но деваться некуда.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Перед внутренним взглядом мелькнул силуэт в окне — высокий, тёмный, незнакомый.
«Интересно, кто ты», — подумала я. И уснула.
Глава 2. Школа номер двенадцать
Школа была типовой: трёхэтажное здание из серого кирпича, крыльцо с колоннами, которые когда-то красили в белый, а теперь они были цвета «грязный бежевый». У входа — мемориальная доска, клумбы с умершими хризантемами и группки учеников, которые курили, болтали, смотрели в телефоны.
Я стояла у ворот и не могла заставить себя войти.
Это глупо. Я понимала, что это глупо. Это просто школа. Просто дверь. Просто люди. Ничего страшного. Я уже была новенькой — в третьем классе, когда мы переехали с одного конца Питера на другой. Тогда справилась. И сейчас справлюсь.
Но в третьем классе мне было восемь, и в восемь лет всё проще. В восемь лет достаточно поделиться конфетой, чтобы обрести друга. В шестнадцать — нужно гораздо больше. И гораздо меньше — чтобы обрести врага.
Я сделала глубокий вдох, поправила лямку рюкзака и вошла.
Внутри пахло линолеумом, столовской едой и чем-то неуловимо школьным — смесью мела, дезинфекции и подросткового отчаяния. Знакомый запах. Универсальный. Одинаковый во всех школах мира.
Коридор был длинным и гулким. Стены — бледно-зелёные, с плакатами: расписание кружков, правила поведения, стенгазета с фотографиями «лучших учеников месяца». Я пробежала по ним глазами — незнакомые лица, незнакомые имена.
Одно лицо зацепило взгляд.
На фотографии в правом верхнем углу стенгазеты — в разделе «Спортивные достижения» — был парень. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят мальчики, падающие на лоб. Тёмные глаза — не карие, а какие-то… тёмно-серые? На фотографии было трудно разобрать. Прямой нос, чёткая линия челюсти, губы, сжатые в полуулыбке, от которой становилось не тепло, а тревожно.
Он не улыбался камере. Он улыбался чему-то внутри себя. Какой-то мысли, какой-то шутке, которую знал только он.
Подпись: «Марк Волков, 10 «А». Первое место, городские соревнования по боксу».
Бокс. Логично. Что-то в его лице — не жёсткость, нет, — а собранность, настороженность, готовность — говорило о человеке, привыкшем к ударам.
Я отвела взгляд и пошла искать кабинет директора.
Директор — полная женщина с усталым лицом и добрыми глазами — приняла меня быстро. Дала расписание, номер шкафчика, логин от школьного портала.
— Десятый «Б», — сказала она. — Классный руководитель — Наталья Сергеевна, русский и литература. Хорошая женщина. Если будут проблемы — сразу к ней или ко мне.
— Спасибо.
— Адаптация — это процесс, — добавила директор с той снисходительной мягкостью, с которой взрослые говорят подросткам о вещах, в которых ничего не понимают. — Не торопи себя. Всё наладится.
Я кивнула, поблагодарила и вышла.
Десятый «Б» занимал кабинет на втором этаже. Я дошла до двери и остановилась. Из-за двери доносился гул голосов — обычный предурочный хаос. Смех, крики, стук стульев. Обычные звуки. Нестрашные звуки.
Я толкнула дверь.
Тридцать голов повернулись ко мне одновременно. Тридцать пар глаз — любопытных, равнодушных, оценивающих. Гул стих на секунду, потом возобновился — тише, с шёпотом, с перешёптыванием.
Новенькая. Смотрите. Новенькая.
Я прошла к учительскому столу, где сидела Наталья Сергеевна — худая женщина с очками на кончике носа и удивительно живыми глазами.
— А, Соколова! — Она улыбнулась. — Добро пожаловать. Класс, внимание! У нас новая ученица — Ангелина Соколова. Из Петербурга. Прошу любить и жаловать.
Тишина. Потом чей-то голос с задней парты:
— Из Питера? А чё сюда-то?
Смешки.
— Достаточно, — Наталья Сергеевна повернулась ко мне. — Садись… вон там, третий ряд, вторая парта. Рядом с Машей.
Я прошла между рядами, чувствуя на себе взгляды. Села. Маша — рыженькая девочка с россыпью веснушек и кольцом в носу — посмотрела на меня и кивнула. Не враждебно, не дружелюбно — нейтрально.