Восемьдесят лет назад бывший британский премьер произнес в провинциальном американском колледже речь, которую запомнил весь мир. «Железный занавес» стал формулой целой эпохи, но и после окончания холодной войны не теряет свою актуальность.
Дональд Трамп, сидя в Овальном кабинете рядом с канцлером Германии Фридрихом Мерцем, раскритиковал британского премьер-министра Кира Стармера за первоначальный отказ Лондона разрешить американским самолетам использовать британские базы для ударов по Ирану.
Действительно, ровно 80 лет назад британский премьер Уинстон Черчилль выступил с речью, которая оправдала решение США начать холодную войну с СССР и стала точкой отсчета всей риторики об англосаксонском единстве перед лицом «угрозы с Востока» — как Дальнего, так и Ближнего.
Когда и где Уинстон Черчилль прочитал свою речь
Февраль 1946 года был временем тревоги и неопределенности. Вторая мировая закончилась, но мир не наступил. Бывшие союзники по антигитлеровской коалиции делили освобожденную Европу на сферы влияния. США уже сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, продемонстрировав новое и опасное оружие всему миру и, прежде всего, Москве. Американский посол в Москве Джордж Кеннан незадолго до Фултона направил в Вашингтон «длинную телеграмму»: советская власть, писал он, «нечувствительна к логике разума, но чутко реагирует на логику силы».
Трумэну нужно было подготовить американское общество к курсу на конфронтацию с Москвой, но заявить об этом прямо он не мог. Тогда он обратился к Уинстону Черчиллю, которого девятью месяцами ранее на выборах разгромили лейбористы.
Президент США не ошибся: бывший премьер хотел вернуться в большую политику и согласился приехать в Вестминстерский колледж для выступления перед студентами в качестве частного лица. Трумэн, который сопровождал его на поезде из Вашингтона в Миссури, прочитал текст речи в вагоне и, по свидетельствам, назвал ее «великолепной».
Что такое «железный занавес»: кто и перед кем его опустил
Официальное название речи — «Мускулы мира». В ней Черчилль произнес фразу, которая определила целую эпоху:
От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес опустился поперек континента.
Уинстон Черчилль
премьер-министр Великобритании
За этим занавесом, по его словам, оказались все столицы государств Центральной и Восточной Европы — Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София. Все они находились в советской сфере влияния и, как он утверждал, столкнулись с растущим давлением Москвы.
Для противодействия советской угрозе Черчилль выступил с предложением о создании постоянного военного союза англоязычных народов. США, Великобритания и ее колонии должны были стать гарантом мирового порядка. Он призвал к совместному использованию военно-морских и авиационных баз, к единым стандартам вооружения, к тесному сотрудничеству разведок. По сути, он закладывал архитектуру будущего НАТО.
Реакция была неоднозначной. Американская и британская пресса раскритиковала речь как провокацию, способную разжечь новую войну. Сенаторы требовали расследования. Иосиф Сталин назвал Черчилля поджигателем войны и сравнил его риторику с Гитлером.
Однако уже через год общественное мнение в США изменилось: Трумэн отметил, что речь «с каждым днем все больше становится пророчеством».
«Доктрина Трумэна» 1947 года о военной и экономической помощи «демократиям», оказавшимся под угрозой и будущий «План Маршалла» для восстановления Западной Европы в обмен на лояльность США выросли из фултонской логики.
Рухнул ли «железный занавес» сегодня
Восемьдесят лет спустя американский президент вынужден вновь обратиться к помощи, но уже исторического образа Черчилля, чтобы напомнить его политическим потомкам о союзных обязательствах. Впрочем, теперь Вашингтону и его союзникам угрожает не советский «железный занавес», а «террористическая ось» Ирана на Ближнем Востоке.
Но если в 1946 году этот союз только формировался, то в 2026-м США говорят об «особых отношениях» США и Великобритании как о чем-то, что существовало всегда. Принципиальное различие заключается и в природе самой угрозы. «Железный занавес» 1946 года описывал системное противостояние двух моделей организации мира, которое потребовало десятилетий и огромных ресурсов, чтобы завершиться.
Нынешняя риторика об угрозе апеллирует к той же эмоции срочности и опасности, но без сопоставимой концептуальной рамки: союзники спорят не о том, что такое угроза, а о том, кто и как на нее должен реагировать.
Фото обложки: AP / TASS