Вика стояла у окна кухни и смотрела, как дождь лупит по стеклу уже третий день подряд. Март в этом году выдался каким-то особенно злым: серое небо, мокрый асфальт, лужи, в которых отражались голые ветки тополей. Дома было тихо до тошноты. Дети у свекрови уже неделю, муж улетел в командировку в Екатеринбург — и обещал вернуться только через десять дней. Десять дней тишины, десять дней, когда можно услышать, как тикают часы в коридоре.
Она выдержала ровно два с половиной дня.
На третий день утром Вика проснулась с чётким ощущением, что ещё чуть-чуть — и она начнёт разговаривать с мебелью. Она открыла шкаф, достала старую спортивную сумку, кинула туда джинсы, пару свитеров, зубную щётку, ноутбук и бутылку красного, которую муж бережно привёз из Грузии прошлым летом. Взяла ключи от дачи.
«Пусть будет спонтанно», — сказала она вслух пустой квартире и сама удивилась, насколько театрально это прозвучало.
Дорога заняла почти три часа — пробки на выезде из города, потом узкая трасса, потом ещё более узкая дорога через лес, где асфальт давно превратился в лоскутное одеяло. Но когда Вика свернула на знакомый поворот и увидела покосившийся деревянный указатель «СНТ Берёзка», внутри что-то шевельнулось. Не то чтобы радость — скорее предвкушение. Здесь хотя бы пахло иначе. Здесь можно было дышать.
Она припарковалась у калитки, вытащила сумку, открыла дверь дома старым ключом, который всегда цеплялся за подкладку кармана. В нос ударил знакомый запах сырого дерева, старых книг и чуть подгоревших дров из прошлогодней топки. Вика улыбнулась. Вот оно — её убежище.
Она сбросила мокрые кроссовки, прошла в гостиную, поставила сумку на пол и только тогда услышала звук.
Сначала она подумала, что это ветер раскачивает ставни. Потом — что где-то капает вода. Но звук был ритмичным. И шёл сверху. Из спальни.
Сердце стукнуло один раз очень сильно, как будто кто-то толкнул его кулаком изнутри.
Вика замерла. В голове пронеслось сразу несколько вариантов: кот залез через чердак, сосед решил проверить, всё ли в порядке, телевизор забыли выключить… Но телевизор они никогда не оставляли включённым на даче. И кота у них не было уже четыре года.
Она медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошла к лестнице. Звук стал отчётливее. Это были голоса. Низкий мужской и высокий женский. И смех. Короткий, довольный, почти детский.
Вика почувствовала, как кровь отливает от щёк.
Она поднялась по ступенькам, держась за перила так сильно, что побелели костяшки. Дверь в спальню была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было увидеть кровать, но не всё сразу.
Она толкнула дверь.
На широкой кровати, которую они с мужем покупали семь лет назад и которую тащили на второй этаж втроём с водителем газели, лежали двое. Мужчина — спиной к двери, простыня сползла до поясницы. Женщина — лицом к двери, волосы растрёпаны, щёки розовые, глаза закрыты. Она улыбалась.
Вика узнала мужа по родинке под левой лопаткой. Ту самую, про которую она всегда говорила, что она похожа на маленькую Австралию.
Женщину она не узнала. Молодая — лет двадцать семь — двадцать восемь, худенькая, с длинными тёмными волосами. На запястье тонкий серебряный браслет, который тихо позвякивал, когда она двигала рукой.
Время остановилось.
Потом женщина открыла глаза.
Сначала она просто моргнула. Потом её зрачки расширились. Улыбка сползла с лица, как мокрый лист со стекла. Она рывком натянула простыню до подбородка.
— О господи… — выдохнула она.
Муж повернулся резко, как будто его ударили током. Его лицо в первый момент было просто растерянным — как у человека, которого разбудили в пять утра звонком в дверь. Потом он увидел Вику — и растерянность сменилась ужасом.
— Вика… — начал он и тут же замолчал, потому что понял, что никакие слова сейчас не помогут.
Вика стояла в дверном проёме и молчала. Она не кричала. Не плакала. Не бросалась на них с кулаками. Она просто смотрела. И от этого молчаливого взгляда обоим становилось всё хуже и хуже.
— Это… это не то, что ты думаешь, — наконец выдавил он.
Вика чуть наклонила голову.
— А что это тогда? — голос у неё был ровный, почти деловой. — Репетиция сцены из нового спектакля? Съёмки скрытой камеры? Благотворительная акция «Обогрей одинокую простыню»?
Женщина сползла с кровати, придерживая простыню, и начала судорожно искать одежду. Нашла только его рубашку — свою футболку она, видимо, бросила где-то внизу.
— Я… я пойду, — пробормотала она, глядя в пол.
— Нет, — сказала Вика. — Останься.
Оба замерли.
— Останьтесь оба. Раз уж я приехала. Раз уж вы тут… отдыхаете.
Она развернулась и пошла вниз по лестнице. Сзади послышались торопливые шаги, шорох одежды, приглушённые ругательства.
Вика спустилась на кухню, открыла холодильник. Там стояла банка солёных огурцов, початая пачка масла и бутылка водки, которую они с мужем не допили в прошлом сентябре. Она достала вино из своей сумки, открыла штопором, налила себе полный бокал.
Когда они спустились — оба уже одетые, оба с мокрыми от стыда лицами — Вика сидела за столом и медленно пила вино.
— Садитесь, — сказала она.
Они сели. Муж — напротив, девушка — сбоку, как можно дальше от Вики.
— Меня зовут Катя, — тихо сказала девушка.
— Очень приятно, Катя, — ответила Вика и сделала ещё глоток. — А сколько тебе лет, Катя?
— Двадцать девять.
— Замужем?
— Нет.
— Дети?
— Нет.
— Работаешь?
— Да… дизайнер интерьеров.
Вика кивнула, как будто это всё объясняло.
— А как вы познакомились?
Муж открыл рот, но Катя ответила первой:
— В сентябре. На конференции по дизайну офисных пространств. Он был спикером.
— А, точно, — протянула Вика. — «Эргономика и корпоративная идентичность в условиях цифровизации». Я тогда ещё смеялась, что ты будешь выступать перед толпой девушек в очках и с ноутбуками.
Она посмотрела на мужа. Он смотрел в стол.
— И что дальше? — спросила Вика. — Переписка? Кофе? Командировки?
— И то, и другое, и третье, — тихо ответила Катя.
Вика допила бокал и налила себе ещё.
— А я-то думала, что в сорок два года мужчины уже не способны на такие красивые глупости, — сказала она почти весело. — Оказывается, способны. Просто нужно правильно выбрать аудиторию.
Муж наконец поднял глаза.
— Вика… я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
— А как ты хотел, чтобы я узнала? — спокойно спросила она. — Через годик аккуратно, за ужином? «Дорогая, есть один разговор…» Или чтобы я сама нашла смс? Или фотографию в телефоне? Или чтобы ты просто ушёл, оставив записку на холодильнике?
Он молчал.
— Знаешь, — продолжила Вика, — самое смешное, что я ведь не ревновала. Я просто устала. Устала быть фоном. Устала быть той, кто всегда понимает, всегда прощает, всегда ждёт. Я приехала сюда, чтобы хотя бы три дня побыть собой. А оказалась… декорацией в чужой пьесе.
Катя вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы катились по щекам.
— Простите, — прошептала она. — Я правда не хотела… я думала… я думала, что у вас уже всё давно закончилось.
Вика посмотрела на неё с каким-то странным интересом.
— А он тебе так сказал?
Катя кивнула.
Вика повернулась к мужу.
— Поздравляю. Ты не просто изменил. Ты ещё и переписал нашу реальность. Молодец.
Она встала, подошла к окну. Дождь всё ещё шёл.
— Знаете что? — сказала она, не оборачиваясь. — Я не буду устраивать сцен. Не буду бить посуду. Не буду звонить твоей маме и рассказывать, какой ты молодец. Я просто уеду. А вы останетесь здесь. Потому что это теперь ваша дача. Ваша кровать. Ваши воспоминания.
Муж вскочил.
— Вика, подожди…
— Нет, — она повернулась. Глаза у неё были сухие. — Ты подожди. Подожди, пока дети подрастут. Подожди, пока я решу, хочу ли я вообще с тобой разговаривать. Подожди, пока я пойму, кем я теперь буду без тебя. А это, между прочим, может занять годы.
Она взяла сумку, прошла в коридор, надела мокрые кроссовки.
Катя встала.
— Я могу уехать прямо сейчас, — сказала она. — Я вызову такси.
— Не надо, — ответила Вика. — Оставайся. Вам же так хорошо было пять минут назад. Продолжайте.
Она открыла дверь. Холодный мартовский воздух ворвался в дом.
— И знаешь, — сказала она мужу уже с порога, — самое обидное даже не то, что ты с ней спал. Самое обидное — что ты выбрал для этого нашу дачу. Место, где мы были счастливы. Где зачали нашего младшего. Где мы сажали яблони. Ты превратил это место в… в декорацию для своего романа. Это, наверное, и есть настоящее предательство.
Она вышла под дождь.
Муж бросился за ней, но Вика подняла руку — не приближайся.
Она села в машину, завела двигатель. Стёкла тут же запотели. Она включила обогрев, включила дворники, посмотрела в зеркало заднего вида. Дом стоял тёмный, только в одном окне горел свет — наверху, в спальне.
Вика выехала на дорогу и поехала обратно в город.
Дождь барабанил по крыше.
Она включила радио. Шёл старый хит — что-то про любовь до гроба. Вика усмехнулась и выключила.
На полпути она вдруг поняла, что плачет. Не громко, не истерично — просто слёзы текли сами собой, смешиваясь с каплями на щеках. Она не вытирала их. Пусть.
Когда она въехала в город, уже стемнело.
Она припарковалась у подъезда, заглушила мотор и долго сидела в тишине.
Потом достала телефон и написала свекрови:
«Можно я завтра заберу детей? Хочу их обнять».
Ответ пришёл почти сразу:
«Конечно, дорогая. Приезжай когда угодно. Всё хорошо?»
Вика посмотрела на экран, потом на мокрое лобовое стекло.
«Пока не знаю, — ответила она. — Но будет».
Она вышла из машины, поднялась домой, открыла дверь пустой квартиры.
Положила сумку на пол.
Села на диван.
И впервые за много лет почувствовала, что может дышать полной грудью.