Мы привыкли думать о римлянах как о строителях империи, создателях права, образцовых гражданах. Люди в тогах, с суровыми лицами, обсуждающие судьбы мира в Сенате.
Но была и другая сторона.
Римляне знали: под тогой бьётся звериное сердце. В каждом из них, как бы ни был он цивилизован, живёт волк, бык, кабан. И стоит только отпустить поводок — зверь вырвется наружу.
Как римляне пытались приручить это животное начало? И что случалось с теми, кто переставал сдерживать зверя?
Древняя Италия — страна охотников
До того как стать империей, Италия была землёй лесов. Не апельсиновые рощи и оливковые сады, а дубравы и буковые чащи, где водились кабаны, волки, медведи, олени.
Первые римляне были не столько воинами, сколько охотниками. Они охотились с пращой, дубинкой, рогатиной, сетью. Война для них была просто особым видом охоты — только добычей становился человек.
«Римская история кажется проникнутой одной всеобъемлющей страстью — войной; однако война была для древних римлян не чем иным, как особым видом охоты».
Когда города разрослись и охота перестала быть необходимостью, её перенесли в амфитеатры. Люди смотрели, как зверей травят, как звери терзают людей, как люди убивают друг друга. Это называлось «играми» (ludi). Но это была не просто игра — это было напоминание о том, откуда мы пришли.
Животное начало в человеке
Римляне не строили иллюзий. Они знали: человек рождается зверем. И сколько ни притворяйся цивилизованным, зверь никуда не девается.
«В нас еще не окончательно умерло животное начало. Мы родились животными, и от этого человечество еще не освободилось».
Греки пытались уйти от этого, создавая идеальные образы богов и героев. Римляне, наоборот, возвращали животное начало в мифы. В их литературе и искусстве люди превращаются в зверей, а звери — в людей.
Великие римские романы Петрония и Апулея полны этого страха. Герой Апулея хочет стать птицей, а превращается в осла — и долго, очень долго не может вернуть себе человеческий облик.
Даже Дидона, царица, покинутая Энеем, мечтает о любви, «какую знают дикие звери».
«Дикие звери лгать не умеют».
Пасифая и бык
Самый страшный пример этого смешения — история Пасифаи.
Она была женой царя Миноса, правителя Крита. Боги подарили её мужу прекрасного быка, но Минос пожалел отдать его обратно. В наказание богиня Афродита (или Посейдон) внушила Пасифае безумную страсть к этому быку.
Пасифая пошла к знаменитому изобретателю Дедалу. Тот построил для неё деревянную корову, обтянутую настоящей шкурой. Пасифая забралась внутрь, и бык покрыл её.
От этого союза родился Минотавр — чудовище с телом человека и головой быка.
«Телка Пасифаи — троянский конь вожделения».
Эта история ужасала римлян не столько самим фактом скотоложства, сколько тем, что она показывала: грань между человеком и животным тоньше, чем кажется. Стоит лишь отпустить желание — и ты уже не человек.
Охота как язык любви
Интересно, что римляне описывали любовь и охоту одними и теми же словами.
Глагол «exitare» означал крик, которым охотники натравливали собак на зверя. Но позже его стали использовать и для описания любовной страсти.
«Человек чувствует, что желание преследует его подобно свирепому волку».
В романе Петрония рассказчик, страдающий импотенцией, приходит к колдунье. Она совершает обряд, и вдруг его член «заполнил обе ладони старухи, мощным рывком взметнувшись кверху». Колдунья восклицает: «Взгляни, какого зайца я тебе подняла!»
Здесь смешано всё: охота, магия, секс, власть. Женщина — добыча, мужчина — охотник. Или наоборот?
Волки, козлы и императоры
Два императора стали символами этой животной природы.
Тиберий, который коллекционировал порнографию и практиковал куннилингус, получил прозвище «старый козёл». Одна патрицианка, отказавшая ему, сказала: «Старый козёл лижет зады у коз» — и заколола себя кинжалом.
Нерон пошёл дальше. Он приказал привязывать обнажённых мужчин и женщин к столбам, накидывал на себя звериную шкуру, выскакивал из клетки и набрасывался на них, «облизываясь, словно ел что-то лакомое».
Светоний пишет:
«Нерон отвергал стыдливость до такой степени, что осквернил все части своего тела и, наконец, изобрел новый вид игры: надевши шкуру дикого зверя, он выскакивал из клетки, бросался на обнаженных мужчин и женщин, привязанных к столбам, и, вволю утолив свое любострастие, шел развлекаться со своим любимцем».
Дион Кассий добавляет деталь: «…облизываясь при этом, словно ел что-то лакомое».
Нерон играл в театре роли безумцев и убийц: рожающую Канаку, Ореста, убивающего мать, ослепляющего себя Эдипа, разъяренного Геракла. При этом он всегда надевал маску, сделанную по его собственному подобию.
Театр, арена, секс, смерть — всё смешалось в одно.
Virtus: добродетель или сила зверя?
Римляне называли высшую мужскую добродетель словом virtus. Оно происходит от vir — мужчина. Но означало оно не только моральное совершенство, но и физическую силу, военное превосходство, сексуальную мощь.
Император, настоящий мужчина, должен был быть охотником, воином, любовником. Его сила должна проявляться во всём: в битве, на охоте, в постели.
«Всякий император — это Геракл, убивающий чудовищ. Всякий монарх, даже миролюбивый, должен быть воином-вождём своего народа, бесстрашным, дерзким и стойким».
Даже развлечения императора должны походить на подготовку к войне. Охота предшествует войне и религии, потому что она — источник их обеих: уничтожения «другого» и жертвоприношения.
Страх перед бессилием
Но у этой гипермаскулинности была обратная сторона — панический страх перед бессилием.
Марциал пишет:
«Поверь мне, этому органу не прикажешь, как собственному пальцу».
Импотенция считалась не просто неудачей, а результатом колдовства, порчи, дурного глаза. Овидий в одной из элегий описывает свой «провал» на ложе красавицы и подозревает, что его околдовали:
«Уж не яды ли Фессалии отняли у меня силы? Уж не околдовали ли меня? Не опоили ли волшебным зельем? Быть может, колдунья написала моё имя на красном воске или воткнула иглу в живот моему изображению?»
Женщина, которая не получила желаемого, кричит: «Ты насмехаешься надо мной? Зачем пришёл, если тебе незнакомо вожделение?» — и уходит, притворяясь, будто моется, чтобы скрыть, что осталась чистой от его семени.
Этот страх перед бессилием — тень, которая всегда следует за культом силы.
Зверь, которого нельзя убить
Римляне пытались приручить зверя внутри себя. Они строили амфитеатры, где зверей убивали на глазах у тысяч зрителей. Они приносили жертвы, чтобы умилостивить богов. Они создавали законы, чтобы обуздать желания.
Но зверь не уходил. Он ждал своего часа.
И в императорах, и в простых гражданах, и в матронах, и в рабах — во всех жило одно и то же животное начало. Одни сдерживали его, другие отпускали. Но никто не мог избавиться от него совсем.
Потому что человек, как учили римляне, — это зверь, который научился говорить.
Вопросы для обсуждения
- Почему римляне так боялись собственной «животности»?
- Что страшнее — император-зверь, открыто признающий свою природу, или император-лицемер, скрывающий её?
- Есть ли в современном мире аналоги таких «игр» с животным началом?
Откуда мы это знаем
- Овидий, «Метаморфозы»
- Петроний, «Сатирикон»
- Апулей, «Метаморфозы, или Золотой осел»
- Светоний, «Жизнь двенадцати цезарей»
- Дион Кассий, «Римская история»
- Вергилий, «Энеида»
- Марциал, «Эпиграммы»
P.S.
Если вам интересна история без глянца — подписывайтесь на канал. Дальше будет ещё больше неожиданных фактов о том, как жили, любили и боялись наши предки.