Она появилась в проеме пещеры бесшумно, как тень. В отблесках наших факелов она казалась еще более нереальной, сотканной из тьмы и холода. Она смотрела на нас, и я снова почувствовал, как ледяные тиски сжимают мое сердце.
Она не спешила. Она просто стояла и смотрела, как будто изучая нас. И в этот момент я понял. Она не боялась огня. Он был ей просто неприятен. Как яркому солнцу неприятны глаза человека, вышедшего из темного подвала.
Она сделала шаг вперед, потом еще один. Мы отступали, кидая в нее факелы. Они отскакивали от ее тела, не причиняя вреда. Один из бойцов, не выдержав, бросился бежать. И это была его последняя ошибка.
Она не повернулась. Она просто вскинула руку в его сторону. Из ее пальцев сорвался сгусток синеватого тумана. Он окутал бегущего солдата. Крик застрял у него в горле. Он на бегу превращался в ледяную статую. Он замер в неестественной позе, а потом с сухим треском рухнул на снег и разлетелся на сотни сверкающих осколков.
Мы остались вдвоем. Я и последний боец. И она шла прямо на нас. Я понимал, что это конец. Беляев и Крюков не успеют.
И тогда я сделал то, что не должен был. Я достал из кармана дневник Матвеева и швырнул его ей под ноги.
Она остановилась. Она опустила свой нечеловеческий взгляд на маленькую книжечку, лежащую на снегу. Что-то изменилось в ее лице. На мгновение мне показалось, что я вижу не гнев и не холодное безразличие, а печаль.
В этот момент, сбоку, из-за скалы, раздался крик Беляева:
— Взрыв!
Мы с бойцом рухнули на снег, закрыв голову руками. Грохот был чудовищной силы. Земля содрогнулась. Нас накрыло волной ледяной крошки и снега.
Когда все стихло, я поднял голову. Входа в пещеру больше не было. На его месте была огромная груда синих и серых ледяных глыб. Ее нигде не было видно.
Мы сделали это. Мы запечатали ее. Во всяком случае, так нам тогда казалось.
Мы лежали на снегу, оглушенные, засыпанные ледяной крошкой. В ушах стоял звон. Первым поднялся Беляев. Его лицо было покрыто сажей, из рассеченной брови текла кровь, но в глазах горел огонь дикого, почти безумного торжества. Рядом с ним, отряхиваясь, встал Крюков. Они были живы. Они успели.
Я посмотрел на то место, где раньше был вход в пещеру. Теперь там громоздилась гигантская куча обломков скальной породы и темно-синего, оплавленного по краям льда. Выход был надежно запечатан. Ее не было видно. Казалось, ее погребло под тоннами камня.
— Мы сделали это! — прохрипел оставшийся в живых боец, молодой парень по фамилии Лазарев. — Мы ее похоронили!
Но Крюков, старый полярник, покачал головой. Он подошел к завалу и потрогал один из синих осколков.
— Нет, — сказал он тихо. — Такое не хоронят. Такое только запирают. На время.
Беляев, однако, был настроен оптимистично.
— Приказ выполнен, объект нейтрализован. Теперь наша задача — выбраться отсюда и доложить.
Но выбраться было не так-то просто. Рация молчала. Взрыв окончательно вывел ее из строя. У нас осталось очень мало еды и топлива для примуса. До ближайшего жилья было больше сотни километров по ледяной пустыне. Мы были в ловушке.
Мы провели еще одну ночь у завала. Мы разожгли большой костер скорее для поддержания боевого духа, чем для тепла. Никто не верил, что она могла выжить после такого взрыва, но подсознательный страх остался. Каждый шорох, каждый треск остывающих камней заставлял нас вздрагивать.
Мы сидели вокруг огня, измотанные и опустошенные. Победа не принесла облегчения. Слишком высока была цена. Мы потеряли восьмерых. Восемь жизней, стертых в ледяную пыль.
Беляев, всегда такой сдержанный и суровый, впервые позволил себе проявить что-то похожее на человеческие чувства. Он достал из кармана флягу со спиртом, сделал большой глоток и передал по кругу.
— Помянем.
Мы пили молча. Спирт обжигал горло, но не согревал. Холод сидел слишком глубоко внутри.
Я достал из рюкзака дневник Матвеева, который подобрал после взрыва. Он лежал на снегу почти неповрежденный. В тусклом свете костра я снова начал его перечитывать, пытаясь найти хоть какой-то ключ, хоть какое-то объяснение тому, с чем мы столкнулись. Я перечитывал последние, самые страшные страницы, снова и снова. «Она открыла глаза. Цвет пустоты. Цвет абсолютного нуля». Что это было? Инопланетное существо? Древнее божество, о котором говорили ненцы? Результат какого-то неизвестного нам природного феномена?
Как ученый, я отчаянно цеплялся за последнюю версию, но никакая наука не могла объяснить разумный, жестокий взгляд и целенаправленные действия.
Я листал страницы дальше, к самому началу, надеясь найти что-то в ранних, еще спокойных записях. И я нашел.
На одной из первых страниц, среди замеров температуры и геологических данных, был небольшой абзац, который я сначала пропустил, посчитав неважным. Матвеев писал:
«Странная находка сегодня. Вмерзший в лед кусок металла. Не похож ни на один известный мне сплав. Очень легкий, почти невесомый, но невероятно прочный. Попытались отколоть кусок — не смогли. На поверхности выгравированы символы, похожие на клинопись, но не земного происхождения. Сделали несколько фотографий и зарисовок. Похоже на обломок какого-то механизма или корабля. Оставили его на месте, решили вернуться позже».
Корабль. Это слово ударило меня, как разряд тока. Если это был обломок корабля, значит, она не отсюда. Она — пришелец. Пассажир или пилот судна, потерпевшего крушение здесь, в этой ледяной пустыне, возможно, тысячи лет назад. И пещера — это не пещера, это часть ее корабля, вмерзшего в ледник. А она была в анабиозе, до тех пор, пока группа Матвеева не нашла ее и не... разбудила.
Эта гипотеза была безумной, фантастической, но она единственная объясняла все: и аномальные материалы, и неестественную физику этого места, и саму природу существа. Она объясняла все, кроме одного. Зачем она здесь? И почему она так ненавидит тепло?
Я поделился своими догадками с Беляевым. Он долго молчал, глядя на огонь. Он был человеком системы, человеком приказа. В его мире не было места для инопланетных кораблей. Но он был и прагматиком. Он видел то же, что и я.
— Даже если так, — сказал он наконец, — это ничего не меняет. Она враг, и она заперта. Наша задача — вернуться.
Утром мы собрали остатки снаряжения и двинулись в путь. Мы шли на юг, ориентируясь по солнцу и по чутью Крюкова. Шли медленно, экономя силы. Еды почти не было. Мы съедали по одной галете в день и запивали ее талой водой.
Через два дня мы съели последнюю тушенку. Силы покидали нас. Лазарев, самый молодой из нас, начал бредить. Он жаловался на холод, говорил, что его ноги превращаются в лед. Я осмотрел его. Никаких признаков обморожения не было. Это был психологический эффект. Ужас, который мы пережили, заморозил его изнутри.
На четвертый день нашего пути он упал и не смог встать. Он лежал на снегу, дрожал и плакал, как ребенок. Беляев пытался поднять его, кричал, угрожал. Но все было бесполезно. Воля покинула этого человека. Мы не могли нести его. Это означало бы верную смерть для всех. Беляев принял тяжелое решение.
Он оставил Лазареву примус, последние крохи топлива и одну сигнальную ракету.
— Если увидишь самолет, стреляй, — сказал он ему.
Но мы все понимали, что оставляем его умирать. Мы шли дальше, оставив за спиной маленькую темную точку на бескрайней белой равнине. Теперь нас было трое — я, Беляев и Крюков.
Мы шли втроем, связанные невидимой нитью общей судьбы и общей тайны. Каждый шаг давался с трудом. Холодный ветер высасывал последние остатки тепла. Началась пурга. Видимость упала до нескольких метров. Мы шли на ощупь, держась друг за друга, чтобы не потеряться.
И в этом снежном аду, в этом вое ветра, мне начало казаться, что я слышу что-то еще. Тихий, мелодичный звук, похожий на пение или на смех. Я сказал об этом Беляеву. Он посмотрел на меня безумными глазами.
— Это ветер, Воронов! Просто ветер! Держи себя в руках!
Но Крюков, шедший впереди, остановился. Он прислушался, наклонив голову.
— Нет, — сказал он, — это не ветер. Она идет за нами.
Мы замерли, и сквозь вой пурги мы все услышали его. Тонкий, переливчатый звук, от которого кровь стыла в жилах. Она выбралась. Взрыв не убил ее, он только разозлил, и теперь она шла по нашему следу.
Мы побежали. Вернее, поплелись, спотыкаясь и падая. Страх придал нам сил. Мы неслись, сломя голову, сквозь снежную круговерть, не разбирая дороги. Мы бежали от ледяной смерти, которая дышала нам в затылок.
Мы не знали, сколько времени прошло. Час, два, вечность. Пурга начала стихать так же внезапно, как и началась. И мы увидели, что стоим на краю огромной широкой расщелины. Дальше пути не было. Мы были загнаны в угол.
Мы обернулись. В нескольких сотнях метров от нас, на фоне белого снега, стояла темная, высокая фигура. Она не спешила. Она медленно шла к нам, и за ней по снегу тянулся шлейф синеватого тумана. Холод, который исходил от нее, был почти осязаем. Он сковывал движение, парализовал волю.
— Это конец, — прошептал я.
Беляев молча снял с плеча автомат. В магазине оставалось всего несколько патронов. Крюков достал свой нож. Мы приготовились к последнему бою.
Но она остановилась. Она стояла в ста метрах от нас и просто смотрела. И тогда я заметил кое-что странное. Там, где она прошла, снег не был примят. Наоборот, он вздыбился, покрылся коркой блестящего темно-синего льда. И этот ледяной след, он тянулся от нее не только назад, но и вперед. Он медленно, но неумолимо полз к нам, как живая змея.
Я понял ее план. Ей не нужно было нападать. Она просто меняла мир вокруг себя. Она замораживала все, превращая планету в свой дом. И мы были лишь досадной помехой.
— Прыгать! — закричал Крюков, указывая на расщелину. — Это единственный шанс!
Расщелина была широкой, не меньше десяти метров. Но с другой стороны склон был не таким крутым. Если повезет, можно было съехать вниз.
Беляев посмотрел на меня.
— Прыгай, Воронов, ты должен выжить, ты должен рассказать!
Он развернулся и пошел ей навстречу, стреляя из автомата. Крюков схватил меня за руку и потащил к краю.
— Прыгай, говорю!
Я видел, как пули Беляева проходят сквозь нее, не причиняя вреда. Я видел, как она подняла руку. Я видел, как майор, этот железный человек, на глазах превращается в ледяную статую. И в следующий миг Крюков изо всех сил толкнул меня в спину. Я полетел в белую бездну. Последнее, что я видел, — это как старый охотник-ненец бросается на ледяную женщину со своим ножом.
А потом тьма поглотила меня.
Я не должен был выжить. Падение в расщелину с такой высоты на острые ледяные торосы на дне — это верная смерть. Но мне повезло. Я упал в глубокий рыхлый сугроб, который смягчил удар.
Я лежал там, на дне ледяного каньона, сломанный, замерзший, но живой. Сколько я пролежал без сознания, не знаю. Может быть, несколько часов, может быть, сутки. Когда я очнулся, первым, что я увидел, было серое, безразличное небо над головой. Все тело было одной сплошной болью. Левая нога была вывернута под неестественным углом. Открытый перелом. Правая рука тоже была сломана. Я был беспомощен.
Я лежал и смотрел в небо, ожидая смерти. Я думал о жене, об Ане. Думал о том, что она никогда не узнает, что со мной случилось. Для нее, для всего мира, я просто пропаду без вести в арктических льдах. Я думал о Беляеве, о Крюкове, о Лазареве, обо всех, кто погиб. Зачем все это было? Ради чего? Чтобы найти ледяного демона и разбудить его?
Я лежал и медленно замерзал. И сквозь пелену боли и отчаяния я снова начал изучать дневник Матвеева, который каким-то чудом остался у меня в нагрудном кармане. Я читал его, потому что больше мне нечего было делать. Это была единственная связь с миром, с разумом в этом ледяном аду.
Я перечитывал каждую строчку, каждую цифру. Я пытался понять логику этого существа. Почему она убивала нас? Из ненависти? Из страха? Или это было для нее так же естественно, как для нас дышать?
Я снова наткнулся на тот абзац про обломок корабля. Матвеев писал, что они сделали зарисовки символов. Я перевернул страницу, и там на обороте карандашом были набросаны эти знаки. Это не была клинопись, это были сложные геометрические фигуры, похожие на снежинки, но с идеальной математической точностью. И под ними несколько строчек, написанных рукой Семенова, геолога, который погиб первым. Видимо, он пытался их расшифровать. «Не буквы. Это формулы. Химические. Состав атмосферы? Нет. Другое. Похоже на описание термодинамического процесса, обратного процесса. Не выделение тепла, а его поглощение. Энтропия со знаком минус. Абсолютный холодильник».
Абсолютный холодильник. Энтропия со знаком минус. Эти слова взорвали мой мозг. Как физик я понимал, что это значит. Это нарушало второй закон термодинамики. Это было невозможно. Но если предположить, что для ее цивилизации это было возможно. Если они научились управлять энтропией, тогда все вставало на свои места.
Она не была злой. Она не ненавидела нас. Тепло для нее было ядом. Оно разрушало ее организм, ее мир. Она не убивала нас, она защищалась. Она поглощала тепловую энергию, чтобы выжить. А мы, теплокровные существа, были для нее ходячими печами, источниками смертельной опасности. Наше присутствие причиняло ей боль. Наше тепло сжигало ее. И она просто гасила нас. Превращала в лед, чтобы остановить этот губительный для нее процесс.
Это было чудовищное, нечеловеческое открытие. Мы были не жертвами маньяка. Мы были вирусами, вторгшимися в стерильный организм. И этот организм включил свою иммунную систему.
Это открытие не принесло мне облегчения. Наоборот, оно наполнило меня еще большим ужасом. Ужасом от осознания того, насколько мы разные. Насколько чужды друг другу наши миры, основанные на противоположных законах физики. Между нами не могло быть ни мира, ни понимания, только уничтожение.
Я лежал и смотрел на эти формулы. И тут мой взгляд зацепился за одну из снежинок. Она была обведена в кружок. И рядом Семенов написал: «Ключевой элемент. Нестабилен при...» Дальше слово было неразборчиво. «Что-то связанное с излучением. Гамма-излучение? Нет. Нейтронное. Нейтронное излучение. Ядерный распад. Взрыв».
Эта мысль была такой же безумной, как и все, что с нами произошло, но она была единственной. Если ее организм, ее технология были основаны на поглощении тепла, то что сделает с ней внезапный колоссальный выброс тепловой и лучевой энергии? Он ее уничтожит, испарит, расщепит на атомы.
Но где взять ядерный взрыв посреди ледяной пустыни?
И тут я вспомнил. Я вспомнил слова полковника Серова на Лубянке. Он говорил, что группа Матвеева искала уран, но он не сказал, для чего. А я знал. В том же 52-м году осенью на Новой Земле должны были состояться первые испытания нового тактического ядерного заряда. Где-то здесь, совсем недалеко, должен был быть полигон. Должны были быть военные, должна была быть связь.
Эта мысль, эта безумная надежда, дала мне силы. Я должен был выжить, я должен был выбраться отсюда, я должен был предупредить их. Не спасти себя, а дать им оружие против нее.
Я сделал себе шину из лыжной палки и ремней, вправил, как мог, вывихнутую руку, превозмогая боль, которая заставляла темнеть в глазах. Я пополз. Я не знал, куда. Я просто полз на юг.
Я полз по дну расщелины, питаясь снегом и последними остатками воли. Я полз, а в голове у меня стучала одна мысль. Она идет. Она замораживает океан. Она превратит в лед весь мир, если ее не остановить.
Через несколько часов, которые показались мне вечностью, я увидел впереди просвет. Расщелина заканчивалась. Я выполз на ровную поверхность и увидел то, что заставило меня забыть о боли. В нескольких километрах от меня на фоне заката виднелись строения. Антенны. Периметр из колючей проволоки. Это был он. Полигон. Я нашел их. Или они нашли меня.
Почти сразу с одной из вышек ударил луч прожектора. Я услышал лай собак, крики. Ко мне бежали люди в полушубках с автоматами наперевес. Я потерял сознание. Последнее, что я запомнил, было удивленное и испуганное лицо молодого лейтенанта, склонившегося надо мной.
Я очнулся уже в лазарете. Моя нога была в гипсе, рука на перевязи. Рядом сидел человек в форме капитана госбезопасности. Он смотрел на меня с холодным любопытством.
— Кто вы такой? — спросил он.
Я рассказал ему все. Про нашу экспедицию, про пещеру, про ледяную женщину, про погибших товарищей. Он слушал меня молча, не перебивая. На его лице не отражалось никаких эмоций. Когда я закончил, он сказал:
— У вас сильное переохлаждение и шок. Это были галлюцинации.
— Это не галлюцинации! — закричал я, пытаясь приподняться. — Она идет сюда! Вы должны мне поверить! Она уязвима к ядерному взрыву! Вы должны нанести удар по тому квадрату!
Капитан покачал головой.
— Испытания пройдут по плану, в назначенном месте. А вы, товарищ ученый, отдохните. Вам нужен покой.
Меня заперли.
Меня посчитали сумасшедшим. Я сидел в маленькой палате с решеткой на окне и слушал, как снаружи идет обычная жизнь военного объекта. Я кричал, стучал в дверь, требовал позвать начальника полигона, но меня никто не слушал. Я был для них просто обмороженным, свихнувшимся штатским, который непонятно как забрел на секретный объект.
Прошло два дня. Два дня беспомощности и отчаяния. Я понимал, что она приближается. Я почти физически чувствовал ее ледяное дыхание. И я знал, что когда она придет, все они погибнут. Они будут стрелять в нее из своих автоматов, а она будет просто идти и замораживать их одного за другим.
И вот, на третий день, все началось. Сначала завыли сирены. Я услышал крики, стрельбу. Потом все стихло. Наступила мертвая, неестественная тишина. А потом я почувствовал холод. Он шел не с улицы. Он просачивался сквозь стены, сквозь пол. Температура в моей палате начала стремительно падать. На оконном стекле появились ледяные узоры. Мое дыхание превратилось в пар.
Она была здесь. Она пришла за мной. Я был последним источником тепла, последним раздражителем.
Дверь в мою палату с треском распахнулась. На пороге стоял тот самый капитан. Его лицо было белым от ужаса.
— Вы... вы были правы, — прохрипел он. — Оно... Оно снаружи. Все. Все замерзли.
За его спиной в коридоре я видел неподвижные, покрытые инеем фигуры солдат. Она не вошла в здание. Она просто стояла снаружи, и ее аура холода проникала повсюду.
— Радист, — прошептал капитан. — Она не тронула радиорубку. Там оборудование. Оно теплое. Она не подходит близко. Радист заперся. Он единственный, кто выжил.
В его глазах блеснула безумная надежда.
— Вы... Вы говорили про взрыв.
Я понял, что он хочет. Это был наш единственный, последний шанс.
Мы бежали по мертвому коридору, переступая через замерзшие тела. Капитан, которого звали Чистяков, был вооружен пистолетом ТТ. Я же, хромая на загипсованной ноге и опираясь на его плечо, был совершенно безоружен. Моим единственным оружием было знание, хрупкое и почти безумное.
Холод был невыносим. Он проникал до самых костей, замедлял мысли, превращая их в вязкую холодную патоку. Каждый вдох обжигал легкие ледяным огнем. Стены покрылись толстым слоем иния, который красиво переливался в свете аварийных ламп, но эта красота была красотой смерти.
Мы добрались до радиорубки. Дверь была стальной, обитой толстым слоем изоляционного материала и заперта изнутри. Чистяков забарабанил в нее кулаком.
— Семенов, открывай! Это я, Чистяков!
Из-за двери донесся испуганный, дрожащий голос.
— Я не открою. Она там. Я слышу ее.
— Семенов, открой, твою мать! — заорал капитан, теряя самообладание. — С нами ученый. Он знает, как ее остановить!
За дверью наступила тишина. Потом раздался скрежет засова, и дверь приоткрылась. Мы втиснулись внутрь.
Радиорубка была единственным теплым местом во всем этом ледяном аду. Оборудование, передатчики, приемники, усилители гудело, выделяя драгоценное тепло. За столом сидел молодой, смертельно бледный сержант Семенов. Его глаза были расширены от ужаса. Он не сводил взгляда с окна, за которым выла вьюга. Но мы знали, что это не вьюга. Это было ее дыхание.
— Она обошла здание по кругу, — прошептал Семенов. — Я видел ее в окне. Она просто... смотрела. А потом люди начали падать. Просто замерзали на ходу.
Чистяков подбежал к аппаратуре.
— Связь с Большой Землей есть?
— Есть, — кивнул Семенов. — Прямой канал с командованием округа.
— Вызывай, — приказал капитан, а потом повернулся ко мне. — Говорите, профессор, что им передать?
Я сел на стул, пытаясь унять дрожь. Я должен был сформулировать все четко, ясно, чтобы мне поверили. Любая ошибка, любое неверное слово — и все будет кончено. Семенов надел наушники, щелкнул несколькими тумблерами.
— Говорите в микрофон, я соединяю.
Я наклонился к холодному металлу микрофона.
— Говорит старший научный сотрудник Воронов. Экспедиция «Полюс-7». Я единственный выживший. Прошу срочно соединить меня с ответственным за проведение испытаний изделия РДС-4. Повторяю, это вопрос государственной важности.
На том конце провода долго молчали. Потом раздался строгий недоверчивый голос.
— Кто вы такой? Какая еще экспедиция? Назовите свой пропускной код.
Я понял, что они мне не верят. Для них я был никем. Просто голосом из радиоприемника на секретной частоте.
— У меня нет кода! — я почти кричал. — Послушайте! Объект «Полюс холода»! Дело 703-Б! Куратор — полковник МГБ Серов! Проверьте! У вас есть считанные минуты!
Я упомянул кодовые названия, надеясь, что это сработает. И это сработало. Голос на том конце изменился.
— Минуту.
В радиорубке повисла напряженная тишина. Мы слышали только гул аппаратуры и вой ледяного ветра за окном. Семенов, не отрываясь, смотрел в темноту. Чистяков стоял у двери, сжимая в руке пистолет. Я смотрел на стрелку термометра на стене. Она медленно, но неуклонно ползла вниз. Минус тридцать, минус тридцать пять. Она приближалась.
Наконец в наушниках раздался другой голос. Сухой, властный, привыкший командовать.
— Генерал-лейтенант Сомов слушает. Докладывайте, товарищ Воронов.
У меня перехватило дыхание. Это был он. Руководитель ядерных испытаний. У меня был один единственный шанс, и я начал говорить. Я говорил быстро, сбивчиво, рассказывая все, что мы пережили. Про пещеру, про существо, про то, как она убивает, превращая все живое в лед. Я рассказал о своей догадке, основанной на записях Матвеева, о ее уязвимости к колоссальному выбросу энергии.
— Она здесь, на полигоне. Она уничтожила весь личный состав. Мы — последние, кто остался в живых. Она замораживает саму материю. Если она доберется до океана, она начнет цепную реакцию. Она заморозит Гольфстрим. Это вызовет новый ледниковый период. Вы понимаете?
Я замолчал, переводя дух. Генерал на том конце молчал. Я представил его себе, седого, сурового военного, сидящего в теплом бункере за сотни километров отсюда, слушающего этот безумный бред. Он, скорее всего, уже отдал приказ группе захвата.
— Каковы ваши предложения, товарищ Воронов? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни удивления, ни недоверия, только ледяное спокойствие.
— Изделие! — выдохнул я. — Бомба! Вы должны взорвать ее, прямо здесь, на полигоне. Координаты... — я назвал ему квадрат, где мы находились. — Это единственный способ ее уничтожить. Полностью испарить. Любые другие средства бесполезны.
— Я вас понял, — сказал генерал. — Но есть проблема. Изделие уже установлено на вышке. До планового подрыва четыре часа. Мы не можем инициировать взрыв дистанционно раньше времени. Протокол безопасности. Для ручной активации нужно, чтобы кто-то повернул два ключа на пульте управления одновременно. Пульт находится в командном бункере в пятисот метрах отсюда.
Пятьсот метров. Пятьсот метров по ледяному аду, который патрулирует смерть. Это была невыполнимая задача.
— Мы не сможем, — начал было Чистяков, но я его перебил.
— Мы сможем. Мы должны.
В этот момент я почувствовал, как что-то изменилось. Началась ментальная атака. Это не было похоже на то, что я испытывал раньше. Не было головной боли или тошноты. Это было вторжение. В мою голову, в мое сознание полезли чужие, нечеловеческие образы. Я увидел звездное небо с чужими созвездиями, фиолетовое солнце, освещающее пустынный пейзаж из черного стекла, гигантские кристаллические города, уходящие в небо. Я увидел ее мир, мир холода, порядка и тишины.
А потом я увидел нас, маленьких, суетливых, горячих существ, состоящих из хаотично движущихся молекул. Мы были для нее... уродливы. Мы были болезнью, шумом, нарушающим идеальную гармонию холодной пустоты. Ее ненависть была не эмоциональной. Это была брезгливость ученого, смотрящего на колонию бактерий под микроскопом. Она не хотела нас убивать. Она хотела нас стерилизовать.
Я видел, как Семенов схватился за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону, что-то бормоча. Чистяков побледнел, его рука с пистолетом задрожала.
— Она говорит с нами, — прошептал я. — Она в наших головах.
— Я ничего не слышу, — огрызнулся Чистяков, но я видел, как его глаза бегают по комнате, словно он видит то, чего не видим мы.
— Она не говорит словами, — я пытался объяснить. — Она показывает. Образы. Она хочет, чтобы мы сдались, открыли дверь и вышли к ней, чтобы мы приняли ее дар, дар вечного холода.
И я понял, что это самое страшное ее оружие. Не взгляд, который убивает, а мысль, которая убеждает, что смерть — это благо, что вечный ледяной покой — это высшая форма существования.
— Семенов, не слушай ее! — крикнул я, видя, как радист медленно поднимается и идет к двери. — Это ложь! Она обманывает тебя!
Чистяков бросился к нему, схватил за плечо.
— Стой, куда ты?
— Там... Так тихо, — прошептал Семенов. — Больше не будет ни боли, ни страха. Только покой.
Он оттолкнул капитана с неожиданной силой и рванулся к двери. Чистяков выстрелил. Выстрел в замкнутом пространстве оглушил. Семенов упал, так и не добежав до двери. Пуля попала ему в ногу. Он закричал от боли, и наваждение, казалось, отступило. В его глазах снова появился осмысленный ужас.
— Что? Что я делал? — пролепетал он.
— Она чуть не захватила твой разум, — сказал я, тяжело дыша. — Мы должны уходить. Прямо сейчас. Иначе она сломает нас всех.
Термометр показывал уже минус пятьдесят. Мы не могли больше ждать. Она сжимала кольцо.
Я посмотрел на Чистякова.
— Капитан, у нас нет выбора. Мы должны прорваться в бункер.
Он кивнул. Его лицо было решительным.
— Что нам нужно делать?
— Нам нужен отвлекающий маневр. Что-то горячее. Очень горячее. Чтобы привлечь ее внимание в другую сторону.
Чистяков задумался на секунду. Потом его глаза блеснули.
— Склад ГСМ. Там цистерны с авиационным керосином. Если их поджечь...
Это был безумный, но единственный план. Склад находился в противоположной от бункера стороне. Если нам удастся устроить там большой пожар, это даст нам несколько драгоценных минут, чтобы добежать до цели.
— Я пойду, — сказал Чистяков. — А вы с раненым бегите к бункеру. Я вас прикрою.
— Нет, — твердо сказал я. — Мы пойдем вместе. Я нужен, чтобы объяснить, как активировать пульт. А Семенов, он не боец. Он останется здесь. Запрется и будет ждать. Если у нас получится, он выживет. Если нет...
Продолжение следует