Поклонение золотому тельцу. Это про что вообще? Я пришла к выводу, что это не про «приоритет духовного над материальным» или «общественного над личным», это вообще не про приоритеты.
Поклонение золотому тельцу я рассматриваю как состояние общества, при котором главенствующим и часто единственным способом удовлетворения потребностей человека, сообщества, государств становится купля-продажа за деньги.
Из всех доступных человеку ипостасей главенствующей становится роль покупателя, вниманием которого надо завладеть и которого надо склонить к приобретению чего-то ему, скорее всего, ненужного.
Философ в нашей социологической драме «Господь, жги! vs Господи, помилуй!» является «исследователем категории отчуждения», так вот, отчуждение начинается в купле-продаже как способе удовлетворения потребности.
У человека как организма, в коем временно бытует бессмертная душа, есть всего два способа удовлетворения потребностей – ОБРЕТЕНИЕ (ПОГЛОЩЕНИЕ) и ИЗБАВЛЕНИЕ (ВЫДЕЛЕНИЕ), между которыми находится состояние довольства, равновесное состояние.
Человеку (человечеству) доступно некоторое количество вариаций на тему ПОГЛОЩЕНИЯ/ВЫДЕЛЕНИЯ:
· изготовление/разрушение,
· находка/потеря,
· получение награды/награждение,
· выигрыш/проигрыш,
· отъем/утрата.
И некоторое количество способов обмена: это обмен дарами и обмен «баш на баш».
Это простые, целостные и непосредственные образы действия, где человек сразу обретает нечто нужное или расстается с чем-то сейчас ему не нужным добровольно или нужным принудительно. В этих образах действия мера, достаточность соблюдаются без приложения специальных усилий, так как процесс поглощения/выделения очевиден, нагляден и целостен.
В отличие от этих простых и непосредственных действий, купля-продажа за деньги разрывает целостное действие, в нем появляется «прокладка» в виде денег, а вместе с ней утрачиваются наглядные представления о мере и достаточности. Человек начинает поглощать и выделять нечто, что не удовлетворяет его потребность, а лишь создает предпосылки для ее удовлетворения. В условиях «цифровых денег» это все приобретает совсем макабрические черты.
Сначала человек «работает» - совершает не нужные ему действия, которые повреждают его тело и душу, он находится не там, где хотел бы находиться, взаимодействует с людьми, которых он не выбирал. За это он получает возможность через некоторое время удовлетворить свои потребности в питании, прикрытии наготы и защите от непогоды. Эти возможности всегда меньше, чем его желания, от чего он редко бывает доволен своей жизнью, и ему некогда о душе подумать. Это оказывается совсем лишним, потому что «за это не платят».
Поэтому «золотой телец» вытесняет из человека живое и человеческое, в котором человек производит, дарит, меняется, находит, выигрывает, отнимает, отдает. И заменяет это погоней за химерой – деньгами, в обладании которыми нет никакой пользы. Она может появиться, если сразу появляется ответ на вопрос, что я куплю за полученные деньги? Они мне нужны чтобы что?
В «денежной культуре» этот вопрос вытесняется на периферию. Зарабатывать деньги – это само по себе одобряемое действие, не нуждающееся в рефлексии. «О чем бы люди ни говорили, они говорят о деньгах». Отсюда полшага до «Господь, жги!» А путь к спасению – это вытеснение купли-продажи на периферию человеческих взаимодействий, для тех случаев, когда нечто нужное нельзя сделать самому, обменять, получить в дар или в награду, найти или выиграть, отнять или украсть.
Коль затронули религии, то возьмём главный принцип авраамических учений: о самых сложных вещах можно говорить через самые простые образы. Будем говорить по Фрейду. У Фрейда сексуальность это не «про спальню», а про базовый способ, которым психика стремится к удовольствию, напряжению, разрядке и символической замене недостающего связанное с фантазированием, созданием воображаемого объекта и сценария отношений с ним.
То есть сексуальное эго это та часть «я», которая живёт по принципу удовольствия, переживает напряжение и разрядку, придумывает заместители недостающего объекта и может бесконечно играть в заменители.
Ананизм по Фрейду это не просто «плохая привычка», а максимально чистая форма автоэротизма: удовольствие, получаемое без реального Другого, в замкнутом контуре между фантазией и собственным телом. Что в свою очередь идеально подходит как модель для описания «денежной» культуры.
Человек работает, рискует, разрушает отношения не ради хлеба, тепла или смысла, а ради абстрактного числа на счёте, которое никогда не становится «достаточно». Точно так же, как онанизм не ведёт к встрече с другим человеком, а только к повторной разрядке, так и культ денег не ведёт к подлинному общению, творчеству, дару он возвращает нас к ещё одному витку накопления.
В этом смысле «золотой телец» это и есть огромный, социально узаконенный акт самоудовлетворения: человечество возбуждает само себя картинками успеха, цифрами прибыли, рейтингами богатейших людей, не спрашивая, что именно и для кого на самом деле удовлетворяется.
Сегодня подростку или молодому взрослому, чтобы получить сексуальное возбуждение и разрядку, достаточно экрана: смартфона, ноутбука, наушников. Интернет‑порно и сексуализированный контент дают быстрый дофаминовый всплеск, сравнимый по механизму с азартными играми или веществами.
Молодой человек, воспитанный на бесконечном интернет‑ананизме, уже не обязан выходить из дома, чтобы столкнуться с реальным отказом, конкуренцией, ростом. Точно так же и субъект денежной экономики уже не обязан сталкиваться с реальными людьми и вещами: он обслуживает свою зависимость от цифр на экране. И там, и там одна и та же логика самоудовлетворения без Другого. Это запускает цикл:
На стадии деградации человек всё чаще выбирает лёгкие формы самоудовлетворения: порно и мастурбацию, бесконечную ленту, символическое «обогащение» (цифры, лайки, баланс), вместо реального труда, общения, любви.
На кризисной стадии человек начинает чувствовать пустоту и бессмысленность: удовольствие есть, а удовлетворённости нет. Это момент, когда старый идол уже не работает как раньше, а другого бога (живого смысла, реальной связи) человек ещё не нашёл. По‑религиозному это состояние «Господь, жги!»: разрушить бы всё, но нет опоры, чтобы жить иначе.
Если на кризисе не происходит разворот, контур самоудовлетворения продолжает закручиваться и приводит к разным формам смерти. идол забирает всё и тело, и время, и душу, но так и не даёт того, чего человек действительно искал: живого отношения и смысла.
Можно, конечно, ещё лет двадцать делать вид, что всё нормально: пусть золотой телец дальше крутит свою карусель, а целые отрасли и города живут в режиме бесконечного онанизма самораздражения без Другого, без будущего, без ответственности. В какой‑то момент возникает простой, почти физиологический вопрос: доколе?
У историков есть удобное слово «пассионарность». Не про героизм, а про то самое внутреннее «заебало», которое внезапно перестаёт быть кухонным нытьём и становится действием: когда люди собираются и начинают выстраивать новый уклад вместо старой схемы самоудовлетворения. Пассионарный толчок здесь не с небес, а снизу: от тех, кто больше не согласен жить в мире, где всё крутится вокруг прибыли без смысла, и готов собирать длинные, тяжёлые, но живые конструкции дома, заводы, города на век, а не на один финансовый цикл.
На этом фоне новая модель, вырастающая из форм жизнеустройства, не романтическая фантазия, а попытка собрать такой уклад, который вообще способен существовать долго. Её ключевой разворот: прибыль не отменяется, но встраивается в более широкую задачу поддерживать устойчивые, справедливые и желаемые людьми способы жить. В этом подходе отправной точкой служит не бизнес‑модель, а ответ на вопрос: как люди хотят и считают нормальным жить в труде, в семье, в городе, с природой? И уже под эту форму жизни подбираются форматы деятельности, сервисы и экономические схемы, а не наоборот.
В отличие от точечной инновации ради прибыли, «полная цепочка» это единица развития уклада: маленький кусок будущей экономики жизнеустройства. Она создаёт не монопродукт, выжимающий максимум маржи, а экосистему ролей и сервисов, в которой прибыль встроена в баланс интересов людей, природы и институтов. Когда таких цепочек становится много, из них собирается новая «библиотека уклада» набор апробированных конфигураций жизни и экономики, которые можно адаптировать под разные города, регионы и сообщества, не возвращаясь к идолу бесконечного роста ради него самого.
Маркс показывает, как прибавочная стоимость не только возникает, но и закрепляется, накапливается и обменивается между капиталистами. Капиталист присваивает продукт целиком, продаёт его, из выручки вычитает: амортизацию станков, сырьё, зарплаты и оставшееся кладёт себе как прибыль, проценты, ренту и фонд накопления. Формально это выглядит так, как будто он «сдал в аренду» рабочим свои инструменты и теперь «получает с них доход», но, по сути, он присваивает плод чужого труда, потому что владеет всем, кроме самой рабочей силы. Во втором томе Маркс показывает, как разные капиталисты (условно А и Б) обмениваются между собой результатами присвоенного труда.
В результате:
прибавочная стоимость, созданная рабочими обоих капиталистов, закрепляется «наверху» в виде денег и новых средств производства, принадлежащих А и Б;
рабочие в обоих лагерях остаются внизу: они покупают за зарплату товары, содержащие их же труд плюс чужую прибыль.
В новом укладе та же сцена «А и Б + работники» разворачивается иначе: центр смещается с накопления капитала на воспроизводство жизни и общих благ, а деньги и прибыль становятся служебными.
Добавочная стоимость здесь не исчезает (мы по‑прежнему производим больше, чем «минимум на выживание»), но её статус меняется: это не личная добыча отдельного А, а ресурс развития общего дела и качества жизни участников. Там, где старый уклад собирал «цепочки прибавочной стоимости» ради роста капитала, новый собирает «полные инновационные цепочки» вокруг формы жизни: как люди хотят жить, работать, заботиться о детях, стареть, взаимодействовать с природой.
В новом укладе «сложность» технологии должна работать как концентратор разума и ресурсов, который резко удешевляет всё остальное по времени жизни, а не раздувает постоянные затраты. То есть мы сознательно делаем штуку технологически более сложной сейчас, чтобы на горизонте десятилетий и веков радикально уменьшить будущую стоимость её содержания и замены.
Пример с домом Дом на 20 лет против дом на 500:
В старой модели дом проектируется на 20-30 лет фактической эксплуатации: дешёвые материалы, минимальный запас прочности, отсутствие заложенной модернизации. Через пару десятилетий его выгоднее снести и построить новый, чем сохранять. Это разгоняет потоки бетона, металла, энергии, но множит отходы и нагрузку на природу.
В новом укладе дом проектируется как объект на 100-500 лет: с долговечной конструкцией, возможностью смены функций, модернизации инженерии, зелёными технологиями. Строительство дороже в моменте, но затем десятилетиями не требуется «раз в поколение всё ломать и строить заново».
Именно в этом месте наша идея про «освобождение» людей становится центральной: сложные, надёжные, долгоживущие устройства это вложенный труд, который снимает с будущих поколений необходимость повторять одну и ту же тяжёлую работу и даёт им право тратить силы на другое. В старом укладе сложное это повод ещё раз взять плату; в новом это способ один раз хорошо поработать, чтобы сто лет не дёргаться.