Быть сыном памятника — это тяжелая, изматывающая, почти невыносимая работа. Особенно если твой отец — Герой Советского Союза, человек-легенда, чьим именем пугали врагов, а подвиги разбирают в военно-морских академиях.
Когда над тобой нависает такая бронзовая, монументальная тень, ты рождаешься с колоссальным, неоплатным долгом перед вселенной. Обычному человеку достаточно просто хорошо делать свое дело, чтобы заслужить уважение. Сыну великого человека этого мало. Система, сослуживцы и начальство всегда будут смотреть на него через невидимую лупу: а не отдохнула ли природа на детях? И чтобы доказать свое право носить эту фамилию, чтобы не быть просто бледной ксерокопией чужой славы, контр-адмирал Ш. лез вон из кожи. В нем кипела славная, бесстрашная отцовская кровь, требовавшая выхода.
Ему жизненно необходима была кармическая связь с этой кровью, осязаемый якорь, соединяющий его с отцовским величием. Поэтому контр-адмирал носил старую, позеленевшую от времени и насквозь проеденную ядовитой морской солью отцовскую меховую шапку. Шапку героя Социалистического Союза. В сочетании с необъятным тулупом это превращало его в фигуру совершенно хтоническую. Шапка была не нарушением формы одежды — она была его личным оберегом, антенной для связи с богами войны.
Командуя «бешеной» дивизией стратегических ракетоносцев в Ягельной губе, контр-адмирал Ш. возвел своеобычие духа в ранг высокого, почти античного искусства. В его выходках не было мелочной штабной придирчивости — это был размах истинного военно-морского феодала.
Например, он искренне презирал законы физики и геометрии. Устав требовал строить экипаж на ровном плавпирсы во время праздников? Плевать. Ш. выгонял матросов и офицеров в парадной форме строиться прямо на выпуклые, скользкие горбы ракетной палубы посреди бухты. Просто для того, чтобы берег видел: его люди могут стоять по стойке «смирно» даже там, где законы гравитации требуют лежать. А если во время стоянки на бочках наглые полярные бакланы имели неосторожность нагадить на черный металл вверенного ему атомного крейсера, адмирал мог поднять боцманскую команду и заставить суровых мужиков гонять этих бакланов по надстройкам рубочным валиком. И они гоняли. Потому что спорить с сыном Героя было опаснее, чем с самим Господом Богом.
Но настоящий масштаб его личности раскрывался, когда крейсер уходил в моря. Именно в моря — на флоте не любят сухих канцелярских терминов.
В морях контр-адмирал превращался в абсолютного монарха прочного корпуса. Святая святых центрального поста — кресло командира корабля, в которое запрещено садиться кому-либо под страхом проклятия, — было его законной лежанкой. В морях он любил мирно дремать в нем под мерный, убаюкивающий гул гирокомпасов. А потом открывал один глаз и меланхолично бросал в спину командиру лодки: «Пойду-ка я потяну дымок».
Экипаж при этих словах мгновенно покрывался липким потом. Все знали: адмирал, притворившись идущим покурить, пошел в десятый отсек.. Сейчас он доберется до запасного пункта управления и устроит внезапную заклинку рулей. Просто чтобы посмотреть, как эти расслабившиеся в тепле люди будут харкать кровью, пытаясь удержать многотонный крейсер от падения в черную океанскую бездну.
А если во время долгого перехода в морях какой-нибудь рулевой или боцман имел неосторожность клюнуть носом на вахте, пощады не было. Контр-адмирал Ш. не читал моралей. Он брал гаечный ключ, лично, с яростным сопением скручивал с резьбы рабочие кресла и швырял их за переборку рубки акустиков.
— Стоять, — чеканил он.
И боцманская команда управляла стратегическим ядерным крейсером стоя. Все моря. До самого возвращения на базу люди рулили лодкой на ногах, намертво усвоив, что сон на вахте вреден для опорно-двигательного аппарата. Для надежности Ш. мог, проходя мимо, по-отечески съездить засыпающему вахтенному кожаной перчаткой по ушам — исключительно ради улучшения кровообращения мозга.
И вот этот плавучий дурдом возвращается из морей домой.
На подходе к Ягельной на воду падает густой, как сметана, непроницаемый полярный туман. На берегу дежурный по дивизии офицер смотрит в это белое молоко и понимает, что обязан запретить лодке вход в базу и не давать буксиры.
Но если быть до конца честным, в глубине души дежурный был абсолютно, до неприличия счастлив. Этот туман был манной небесной! Каждая лишняя минута, которую контр-адмирал Ш. проведет там, за мысом, болтаясь в море — это лишняя минута благословенной тишины на берегу. Никто не будет срывать погоны, никто не заставит красить скалы и гонять чаек валиком. Дежурный по дивизии в этот момент истово молился всем морским дьяволам, чтобы туман продержался еще хотя бы сутки. Пусть болтаются во мгле, лишь бы этот сын Героя не ступил на железный плавпирс сегодня.
Но контр-адмирал Ш. слишком хорошо знал береговую породу людей. Он кожей чувствовал, как берег трусливо и радостно прячется от него за этой пеленой.
Ждать погоды и буксиров он не стал. Спустившись в центральный пост, он молча отодвинул штатного командира. Взял вахтенный журнал, размашисто, ломая стержень, вписал туда фразу об отстранении кэпа от управления и взял командование на себя.
И он погнал лодку в базу без буксиров, вслепую. Наплевав на акустику, на инструкции и на истерику береговых радаров. Он тащил гигантскую черную тушу сквозь туман на одних только звериных инстинктах, матерной тяге и памяти поколений, бурлившей в его крови.
Когда из мглы прямо на плавпирс вынырнул черный нос атомохода и ювелирно замер у железа, у дежурного по дивизии остановилось сердце. Он даже не успел распорядиться подать трап-сходню. Контр-адмирал Ш. ждать не привык. Он приказал кинуть за борт обычный штормтрап, перевалился через леер и спустился по веревкам на скользкий причал с ловкостью разъяренного леопарда. Не говоря ни слова остолбеневшему дежурному, он подошел к его служебному УАЗику, сел в него и укатил в штаб. Дежурный, отчетливо понимая, что его карьера только что разорвалась пополам, обреченно поплелся следом по лужам.
Адмирал Ш. обладал уникальным «чутьем на непорядок». Казалось, он слышит изменение оборотов турбин даже сквозь глубокий сон в своей каюте. В тот день командир решил втихомолку «поиграть» скоростью: на горизонте возник наглый норвежский танкер, который шел на сближение, явно провоцируя наш РПКСН и вовсю щелкая затворами фотоаппаратов.
Дрема адмирала испарилась мгновенно. Не прошло и пятнадцати секунд, как Ш. уже стоял на мостике, оценивая обстановку. А обстановка для него существовала только одна — боевая.
Взглянув на невозмутимую тушу танкера и «дипломатичную» нерешительность командира, адмирал перешел к активным действиям. Без лишних слов он экспроприировал подсумок с сигнальными ракетами. Дальше началось то, что норвежские моряки наверняка потом описывали как «внезапную атаку русских».
Адмирал начал «мочить» без разбора. Ракеты свистели над бортом танкера одна за другой, а одна особенно удачная вписалась аккурат в район ограждения рубки. Видя такой неистовый напор и понимая, что следующим в ход может пойти что-нибудь потяжелее ракетницы, норвежец резко дал по газам — винты забурлили на задний ход, и туша танкера поспешно отвалила вправо.
Надо было видеть аппетит, с которым адмирал «уничтожал» соседа! Рука автоматически ныряла в подсумок, глаза горели, взгляд не отрывался от цели. Когда боезаряд иссяк, Ш., кряхтя, сплюнул за борт и выдал свой финальный вердикт, от которого мостик вздрогнул:
— Б...ь! Всё как у нелюдей! А вы, командир, не атомным подводным крейсером стратегического назначения командуете, а галошей!
Контр-адмирал Ш. был невыносим. Но в этой невыносимости крылась великая правда флота: чтобы выжить в системе, где бумажка ценится больше человеческой жизни, нужно быть немного сумасшедшим. И отцовская зеленая шапка на его голове была не клоунским реквизитом, а короной человека, который имел полное право презирать правила, потому что сам эти правила писал — кровью, потом и солью всех своих морей..
Впрочем, было бы наивным и даже несправедливым считать, что подобный полководческий сюрреализм — это исключительно наша, отечественная монополия. Океан везде одинаково солон, а у атомных реакторов нет национальности. В военно-морских флотах по ту сторону железного занавеса тоже хватало своих «диких архиереев», чьи выходки ломали психику подчиненным, а штабных генералов доводили до язвы желудка.
У американцев был свой абсолютный, неприкасаемый тиран — адмирал Хайман Риковер, легендарный «отец ядерного флота США». По степени изощренного издевательства над офицерами он мог бы дать фору любому советскому контр-адмиралу.
Риковер никому не доверял и лично собеседовал каждого кандидата на должность командира атомной подлодки. Для этого в его кабинете стоял специальный стул, передние ножки которого были спилены на несколько дюймов. Офицер садился и сразу начинал соскальзывать вперед. Чтобы не упасть, ему приходилось напрягать все мышцы и намертво впиваться ногами в пол, в то время как адмирал орал на него, задавал абсурдные, провокационные вопросы или откровенно оскорблял.
Риковер мог запереть блестящего морского офицера в тесном темном чулане на пару часов, чтобы проверить его на клаустрофобию. Пентагон его ненавидел. Конгрессмены его боялись. Но его терпели десятилетиями. Почему? Потому что благодаря его параноидальной, садистской требовательности американские атомные субмарины ходили без аварий реакторов. Его самодурство спасало жизни.
Великобритания: Страшнее немецких торпед.
В чопорном Королевском флоте Великобритании, где, казалось бы, должны безраздельно править чай в пять часов и джентльменские манеры, водились не меньшие монстры.
Во время Битвы за Атлантику, когда немецкие «волчьи стаи» топили британские конвои, главнокомандующим Западными подходами назначили адмирала Макса Хортона — прославленного подводника Первой мировой. Он оказался настолько безжалостным и жестоким начальником, что его собственные подчиненные боялись его больше, чем подводных лодок Карла Дёница.
Хортон создал для командиров эскортных кораблей тренировочные лагеря с такими садистскими, выматывающими до рвоты нагрузками и постоянными унижениями, что британские капитаны умоляли начальство поскорее отправить их обратно в штормовой океан под торпеды — лишь бы вырваться из-под власти этого диктатора.
Контр-адмирал Ш., Хайман Риковер, Макс Хортон — все они были невыносимы. Но в их невыносимости крылась великая правда флота: чтобы выжить в системе, где бюрократическая бумажка или малейшая расслабленность могут привести к ядерной катастрофе, нужно быть сумасшедшим. Зеленая шапка нашего адмирала или спиленный стул американского — это не клоунский реквизит. Это короны людей, которые имели полное право презирать правила, потому что сами эти правила писали — кровью, потом и солью всех своих морей.