30 июля 2025 от Анна Занина
Маргарита Алексеевна сидела перед туалетным столиком, заставленным флакончиками, баночками, скляночками, коробочками и еще не весть чем. Она задрала подбородок, округлила рот и указательным пальцем левой руки приподняла правую бровь. Стрелки должны быть всегда ровными. Провела на веке четкую линию черным карандашом. Опустила подбородок, подмигнула накрашенным глазом себе в зеркало. Повторила операцию с левым глазом. Теперь тушь. Кончается. И ведь уже не купить, наверное. Ничего. Можно развести. Глазные капли в запасе есть. Открыла тюбик помады цвета фуксии. Всегда только этот цвет. Всегда! Хорошо оттеняет ярко-синие глаза. Сейчас, конечно, не такие синие, как раньше. Скорее, уже серые. Но фуксия. Потому, что так - красиво. Взяла уже раз на десять использованную салфетку (а что делать? Такие времена – экономить надо), промокнула губы чистым уголком. Посмотрелась в зеркало. Хороша! Не майская роза, конечно, но и не курага.
Маргарита Алексеевна сняла шляпку с вешалки в коридоре, надела, кокетливо сдвинув на бок, - к моциону готова! Прошла через комнату к балкону, открыла дверь. Придерживаясь за косяк, осторожно опустила одну ногу, нащупала балконный пол. По молодости и не замечала, что порог такой высокий, а сейчас надо аккуратненько. Не отпуская косяка, спустила вторую ногу: ну, вот и на моционе. Села в бежевое кресло на высоких тонких ножках. В каком году его купила-то? Вроде, в шестидесятом. Сейчас бы сказали, что это минимализм. Тогда называли просто – «ракушка». В очереди на 2 кресла стояла. Зато радости сколько было! ГДРовские, удобные, ярко-синие. Сейчас-то уж на десять раз перетянуто, и никто, кроме Маргариты Алексеевны, не помнит, что кресло было когда-то синим. А второе-то она племяннику отдала. Давно. Да и бог с ним. Отдала и отдала.
Маргарита Алексеевна поправила кресло, убедилась, что с улицы ее не видно. Она лишний раз старалась никому на глаза не попадаться и не выходить - только если уж совсем прижмет. На коленях стоять еще раз не хотелось. Тогда ее прямо в спину толкнула какая-то молодая девка: «На колина, коли ховают захисника! На колина, старая б…!» Маргарита Алексеевна спорить не стала – силы не те, да и все равно уже упала. Так и стояла на обочине со всеми, пока мимо медленно катила машина с прицепом, в котором стоял гроб под желто-синей тряпкой. За машиной шагали дюжие молодчики. Все в военной форме. А девка все орала и орала: «На колина! На колина, коли ховают захисника!» Чтобы не смотреть и не слышать, закрыла глаза и вспоминала стихи Есенина: «В чаще можжевеля по обрыву осень-рыжая кобыла чешет гриву…» Хорошо, что память сохранилась. Другие в ее года уже и себя-то мало кто помнят. А она – Есенина не забыла. Повезло, память с детства хорошая.
Вообще, конечно, зря сюда вернулась. Надо еще в пятнадцатом было уезжать. В автобусе же все стало понятно, когда домой приехала из Ростова от родственников. Какой-то полупьяный мужик с западенским говором решил им контрольную устроить. Никого не выпускал из автобуса, пока на его вопросы не ответят. Ткнул тогда в Маргариту Алексеевну коротким лоснящимся пальцем: «Ты! Хтось наш батько?» Кто-кто? Ну, Порошенко пусть будет. Он президент. Не скажешь же ему, что Сталин – отец народов. «Неправильно! – довольно ощерился западенец. – Батько наш – Бандера. А хтось наша маты?» Мужик не сводил масляных глаз с Маргариты Алексеевны, чувствовалось, что ждет еще один неверный ответ. Ладно, скажем, Украина. В конце концов, Родина. Пусть сейчас такая. Но когда-то же нормальная была. «Непраааавильно! – восторженно взвыл мужик. – Лэся Украинка - наша маты! Сиди, старая!» Стало ясно, что любой ответ Маргариты Алексеевны после первого неверного был бы не тем.
В автобусе осталось человек семь, кто не смог пройти «экзамен» лоснящегося мужика. Их не выпускали и велели ждать. Примерно через полчаса вошел молодой мужчина в хорошем костюме. Маргарита Алексеевна оценила идеальную посадку пиджака и острые, как бритва, стрелки на брюках – сразу видно, что человек с положением. «Костюм», не глядя на несчастных пассажиров, сообщил, что они нарушили правила пересечения границы, у них отсутствует разрешение на въезд, которое они должны были получить в Бахмуте. В каком Бахмуте?! Как в Бахмуте?! Все домой пытаются попасть, едут из Донецка. Нет, не положено. Прописка значения не имеет. Разрешения нет. Всем покинуть автобус и ждать до дальнейших распоряжений.
Маргарита Алексеевна вышла из автобуса под палящее летнее солнце. Ни лавочки, ни навеса какого-то – ничего. Люди, сошедшие вместе с ней, разбрелись вдоль дороги. Кто-то присел на бордюр, кто-то уселся на сумки. Все ждали. Маргарита Алексеевна заметила невдалеке палатку-шатер защитного цвета. Туда что ли пойти? Не откажут, поди, пожилому человеку? Отогнула полотняную дверь. Внутри прохладно, работают вентиляторы. За двумя столами сидят молодые мужчины. Стоит длинная скамейка у входа. Ребятки, можно посидеть у вас в тени тут с краешку? Давление, жара. Из-за стола вышел бугай, подошел, отогнул дверь пошире, показал пальцем куда-то через дорогу и шепнул на ухо: «Дывись, дерево! Нихто не узнае. Чуешь?» Что ж тут не чуять? Повесят, и все шито-крыто. Маргарита Алексеевна отошла от палатки. Вернулся «Костюм». Всех проводил в микроавтобус. Закрыл дверь снаружи. Сам сел рядом с водителем. Спрашивать, куда везут, не хотелось. Закрыла глаза.
Ехали не очень долго. Остановились у какого-то административного здания. «Костюм» собрал у всех документы. Бодрой походкой взбежал на крыльцо, скрылся за тяжелыми темными дверями с позолоченными ручками. Ну, слава богу, сейчас все оформят, и по домам. В микроавтобусе пошли несмелые разговоры, напряжение, царившее всю дорогу, потихоньку спадало. Вернулся «Костюм». Документы не отдал. Велел следовать за ним. Зашли в просторную комнату. За столом сидела уставшая женщина, у дверей - милиционеры. Много. Человек 8. Женщина за столом что-то говорила срывающимся суетливым голосом, но Маргарита Алексеевна перестала ее понимать. Ясно одно: им всем вынесен приговор за нарушения при пересечении границы – 15 суток ареста. Милиционеры надели на всех осужденных наручники и повели в автозак.
Маргарита Алексеевна шла по длинному коридору с подчеркнуто прямой спиной, стараясь не шаркать ногами: она не доставит им удовольствия видеть ее слабой и расстроенной. Нет! Они ее не растопчут и под себя не подомнут! Не таких фашистов видала! Да. Не таких. Те были хотя бы чужие. Тогда, в сорок первом, отец уехал в командировку в Ростов, мама на выходные отправилась в Киев к однокурснице – та недавно родила, всех созвала на «кашу». А Маргошку с сестренкой и младшим братиком отправили к бабусе в село – пусть недельку побегают на свежем воздухе. Мама из Киева так и не вернулась. Потом кто-то сказал, что ее на работы угнали. Да так и потерялись ее следы. А папа в Ростове пошел на призывной пункт добровольцем – семью из оккупации освобождать. Храбрый был папа, отчаянный. А Маргошка так и осталась у бабуси. Зимой бабуся заболела. И братик вместе с ней. Да так сильно, что сгорели оба за неделю. И остались Маргошка с сестрой одни-одинешеньки. В довоенные бы времена их в детдом отправили, а так соседи к себе взяли. Хорошие люди. Не обижали. Только Маргошка уже большенькая была – двенадцать лет скоро – понимала, что лишний рот - обуза. Дождалась весны и сбежала. Сестренку оставила – маленькая еще. А Маргошка – пионерка уже, нечего на шее соседей сидеть! Плана никого не было, была мечта – найти партизан, чтобы с ними вместе фашистов гнать. Все в селе знали, что где-то есть партизаны, только никто не говорил, где. Проболтавшись до ночи по селу, Маргошка добрела до дома троюродного дядьки своего. Семья у него большая – пятеро детей, сам инвалид безногий. Не смогли себе взять сирот. Но на ночь пустили – куда девчонке после комендантского часа деваться? Положили со всеми детьми поперек кровати. На краю, рядом с Санькой, самым старшим братом. Сколько ему тогда было-то? Тринадцать? Четырнадцать? Четырнадцать, он зимний, с двадцать восьмого года. Вот ему-то и рассказала Маргошка о своих планах найти партизан. Думала, на смех поднимет, а Санька очень серьезно приказал завтра возвращаться к соседям и ждать. И молчать. Маргошка почему-то сразу ему поверила. Вернулась и стала ждать. И ведь дождалась! Так и стала связной: память у нее была отличная, любую абра-кадабру запоминала с первого раза. Голодная сирота-побирушка подозрений не вызывала, вот и ходила везде, что надо передавала. И ни одному фашисту тогда не попалась! А теперь вот, пожалуйста – в тюрьме у бандеровцев. Старая, видать, стала. Потеряла хватку.
Где-то раздался глухой раскат. Маргарита Алексеевна вышла из оцепенения. Поерзала на кресле, растерла затекшие ноги. Варикоз. Тяжело быть старой. Снова послышался раскат. Далеко. Еще далеко. Когда близко совсем иначе звучит. Маргарита Алексеевна хорошо помнит такие звуки. Артиллерия работает. Еще раскат. Нет. Далеко. Поднялась. Держась за косяк, забралась в квартиру, закрыла балконную дверь. Отправилась на кухню варить цикорий. Кофе уже давно не пьет – давление. А цикорий в самый раз. Включила плитку. Надо успеть сварить, пока электричество есть. Снова раздался раскат. Налила цикорий в чашку тонкого фарфора. Пока остывает, можно и умыться. Сегодня наши не придут. Еще не придут. Потрогала на груди холщовый мешочек с медалями отца – на месте. Допить цикорий и спать. Завтра снова на моцион – ждать наших. Глядишь через пару недель и в подвал уже можно будет спуститься. С каждым днем все ближе бахает. С каждым днем. Лишь бы туши хватило - наших надо при параде встречать, праздник же.
Продолжение следует
Все совпадения случайны