#ЗАПИСИ_ПСИХОЛОГА
Ненависть под тихим потолком
Я ненавижу свою дочь!
Как часто вы слышали такое от матери? Я за свою жизнь — ни разу. До сегодняшнего вечера.
Такие слова не произносят вслух. Их принято хоронить в самой тёмной, самой сырой камере души, давя сверху грузом долга, стыда и «приличий». И от этого они становятся только ядовитее. #Ненависть — одна из самых сильных, самых первобытных человеческих эмоций.
Если запирать её в себе, находясь рядом с тем, на кого она направлена, она начинает разъедать всё #изнутри. Ты жрёшь себя молчанием, а объект твоей ненависти — исподволь, испарениями этого невысказанного ада. Это тихий #ужас повседневности, пыточная камера с обоюдоострыми стенами.
Поэтому я испытываю странное, щемящее #уважение к человеку, который хотя бы самому себе признается в этом чувстве. А к тому, кто нашёл в себе силы выговорить это вслух, при свете лампы, глядя другому в глаза, — уважение двойное.
Это случилось на приеме моей пациентки. В помещении под вечер было душно.
Мы сидели на мягком диване, пили остывший чай. Сама Л..., обычно собранная и строгая, казалась усталой до предела. Её пальцы нервно теребили край вязаной кофты, а взгляд ускользал вдаль.
Я НЕНАВИЖУ СВОЮ ДОЧЬ
Сначала от её слов, тихо сказанных в тишину комнаты, у меня по спине пробежал пот - холодный, липкий, до мурашек. Нет, он не пробежал — мурашки они прошлись строевым шагом, туда-сюда, от затылка до поясницы, леденя кожу.
Всё моё естество, воспитанное в парадигме святого материнства, взбунтовалось. Внутренний голос закричал, заглушая шум в ушах: «Как так можно?! Ты же #мать! Это твоя #кровь, твоя #плоть!» Сердце сжалось в тугой, болезненный комок.
Но она продолжала говорить. Рассказ её не был истеричным или кричащим. Он был тихим, монотонным, страшным именно этой бытовой, выхолощенной интонацией. Это была не история из триллера. Это была хроника будничного насилия. Не физического — того, что оставляет синяки и царапины, а того, что разбивает душу по осколкам. Издевательство словом, взглядом, молчанием. Целенаправленное, ежедневное унижение матери пятнадцатилетней девочкой. Садистские игры с родительской любовью и чувством вины. Циничный расчёт на безнаказанность под маской «трудного возраста».
Страшнее слов были паузы. Долгие, тягучие паузы, в которые мать просто смотрела в свою чашку, а её губы слегка подрагивали. Я ловила её взгляд и понимала: за этим молчанием скрывается то, о чём она никогда и никому не расскажет. То, что она, как мать, не может вынести на свет, даже в исповеди. И эта догадка была леденящей. Хуже любого подробного описания.
«Нет, — шептало что-то внутри меня, — этого не может быть. Так не должно быть!» Я машинально мотала головой, будто пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину этого чужого горя, отогнать прочь чуждую, пугающую картину мира, где такие слова возможны.
Но они прозвучали. И за ними — #жизнь. Горькая, изломанная, реальная жизнь. И кроме тишины и сочувствия — тяжёлого, бессильного сочувствия, которое не лечит, а лишь разделяет боль, — мне нечего было ей предложить. Я сочувствовала ей, матери, с её потухшими глазами. Сочувствовала её дочери, запертой в своей подростковой крепости из злобы и боли, источник которой, возможно, уже и не найти. Сочувствовала мужу, отцу, который метался между двух огней, стараясь быть миротворцем и лишь усугубляя разлад.
Может быть, пройдёт время. Девочка вырастет, пройдёт через свои жизненные бури, и однажды они смогут сесть за стол переговоров своих ран. Возможно, они найдут в себе силы переступить через этот ужасный, выжженный период взаимного уничтожения и нащупать путь к примирению. Но это будет потом. Где-то там, в смутном будущем, за горизонтом сегодняшнего отчаяния.
А сегодня — только душный вечер, тёплый чай, и тихая, страшная фраза, повисшая в воздухе между двумя женщинами под мягким светом абажура. Фраза, которая навсегда разделила мир на «до» и «после». На «так не бывает» и «оказывается, бывает».
