Глава 4: Синдром вакуума
Препарат, который «Старик» назвал «Вакуумом», представлял собой не жидкость в шприце, а небольшой программируемый дозатор, похожий на инсулиновую помпу. Его закрепили на поясе Льва под одеждой. Тонкая канюля была введена в вену на предплечье. Устройство должно было впрыскивать микродозы химического коктейля, имитирующего нейрохимический профиль «исчерпанного донора»: приглушенные дофамин и серотонин, повышенный кортизол, специфические паттерны мозговых волн. Искусственная, управляемая клиническая депрессия с элементами дереализации.
«Окно — шестьдесят минут, — «Старик» показывал на небольшой пульт с одной кнопкой. — После нажатия начнется ввод. Через десять минут ты войдешь в состояние «вакуума». Сорок минут у тебя на проникновение и поиск. За десять до конца система начнет подавать обратный химический толчок — адреналин с ноотропом. Он должен выдернуть тебя обратно. Но это будет... болезненно. Как резкое пробуждение в ледяной воде. Если не сработает...»
Он не договорил.
«Если не сработает, я останусь там навсегда», — закончил за него Лев. Он смотрел на пульт. Красная кнопка под прозрачным колпачком. Как детонатор.
Анна готовила его «легенду». Он был «возвращенцем» — донором, которого выписали из клиники по ошибке, чье состояние ухудшилось, и который, движимый смутным инстинктом, вернулся «домой», в лоно системы. У него не было документов, только медицинский браслет с выбитым номером (поддельный, но стилизованный под артефакты «Ethereal»). И главное — его внутреннее состояние, которое должно было совпасть с тем, что сканирует поле.
Они вернулись к складу ночью. Темнота скрывала их машину, но делала мрачное здание еще более зловещим. «Старик» и Кирилл развернули оборудование в фургоне — теперь они могли дистанционно следить за показаниями дозатора и слабым радиомаячком, вшитым в подкладку куртки Льва.
Анна стояла с ним рядом, за углом здания, вне зоны действия поля.
«Сигнал — два коротких нажатия на маячок. Если что-то пошло не так. Мы ворвемся. Не раздумывай».
«Вы не проедете через шлагбаум», — сказал Лев.
«Мы проедем через забор. У фургона есть сюрприз. Но это будет шумно. Поэтому — только в крайнем случае».
Лев кивнул. Он посмотрел на красную кнопку пульта в своей руке. Потом на Анну. Не было слов, которые стоило бы говорить. Все было сказано.
Он вышел из тени и направился к шлагбауму. Его шаги были ровными, без цели. Лицо — маской усталой покорности. Внутри он пытался думать о пустоте. О тишине. О том белом шуме, что заполнил его после «Маэстро». Он приближал себя к состоянию, в которое его сейчас введут химически.
В десяти метрах от забора его накрыло. Не физически. Это было ощущение, будто воздух стал густым, тягучим, давящим на виски. Поле. Оно сканировало его. Он чувствовал его холодные щупальца, ползущие по его коже, пытающиеся заглянуть внутрь черепа.
Он нажал кнопку.
Сперва ничего. Потом легкая волна тошноты. Потом — отстраненность. Звуки мира стали приглушенными, как из-под воды. Цвета потускнели. Эмоции... эмоции стали плоскими, далекими. Страх за Лизу, ярость к системе, тревога — все это превратилось в бледные, интеллектуальные понятия, лишенные чувственной силы. Он стал наблюдателем в собственном теле.
Поле вокруг него дрогнуло. Давление ослабло. Система получила ожидаемый сигнал — еще одно пустое сознание, возвращающееся в улей. Шлагбаум перед ним с тихим скрежетом начал подниматься.
Лев прошел под ним. Его ноги несли его сами, будто по накатанной колее. Он не выбирал путь. Он шел туда, куда его вело внутреннее тяготение, к источнику того гула, что теперь воспринимался не как боль, а как нейтральный, монотонный фон.
Двор склада был пуст. Ни охраны, ни машин. Только бетон и тусклые светодиодные фонари на столбах, дававшие синеватый, мертвенный свет. Впереди зияла дверь в цех — тяжелая, металлическая, без ручки. Когда он приблизился, она с шипением гидравлики отъехала в сторону.
Внутри царил полумрак. И тишина. Но не обычная. Это была смиренная тишина. Тишина полного подчинения. Воздух был прохладным, стерильным, пахнущим озоном и... чем-то сладковатым, лекарственным.
Пространство было организовано не как склад, а как лаборатория или странная лечебница. Вдоль стен стояли ряды капсул. Упрощенных, промышленного вида, похожих на вертикальные морги или стойки для серверов. В каждой — человек. Они не лежали, а стояли, прислонившись к прозрачным дверцам, с закрытыми глазами. К их вискам, груди, запястьям были присоединены датчики. Светодиоды мигали ровным, сонным ритмом. Это и были «пчелы» улья. Источники творческого сока, выкачиваемого системой.
Лев проходил мимо них, и его искусственное безразличие едва не дало трещину. Он узнавал лица. Не всех. Но некоторых. Поэт Марк из кейса №114. Молодой диджей, пропавший полгода назад. Девушка-художница, чьи «цифровые кошмары» стали сенсацией перед тем, как она исчезла. Они были здесь. Живые, но отсутствующие. Их груди едва вздымались.
В центре зала возвышалось нечто, напоминающее алтарь или пульт управления. Не черный сервер, а сложная, ажурная конструкция из стекла и света. Внутри нее, как в аквариуме, плавали абстрактные, переливающиеся формы — визуализация данных, текущих по сети. Это и была черная дыра, которую он видел. Не черная, а поглощающая весь свет и цвет вокруг себя. Источник того самого гула. Физическое ядро «Улья».
Но рядом с этим алтарем, у обычной консоли с мониторами, сидел человек. Спиной к Льву. Худой, в белом халате. Длинные, седые волосы, собранные в небрежный хвост. Руки двигались быстро, печатая что-то на клавиатуре.
Лев остановился. Химия в его венах притупляла все, но инстинкт кричал: опасно. Это был страж. Техник. Или тот самый «дирижер»?
Человек обернулся.
Лев увидел лицо, которое не ожидал увидеть никогда. Мужчина лет шестидесяти, с умными, невероятно усталыми глазами и шрамом от ожога, тянущимся от виска к подбородку. Он не был похож на монстра. Он был похож на сломленного ученого.
И этот человек узнал его. В его глазах не было ни удивления, ни триумфа. Была лишь глубокая, бездонная печаль и... ожидание.
«Я знал, что ты придешь, Лев, — сказал он тихим, хриплым голосом. Голосом, в котором слышалась большая боль, чем даже в голосе Вальтера. — «Пианино в пустоте»... красивая метафора, не правда ли? Моя. Я оставил ее для тебя. Для того, кто поймет».
Лев пытался заставить свой онемевший язык работать.
«Кто... вы?»
«Меня зовут Данила Сергеевич Ковин. Я был главным нейрофизиологом в проекте «Нейро-Рифф». До того, как Вальтер извратил все, во что я верил. Я пытался остановить его. Он... убедил меня в обратном. Иным способом». Он провел пальцами по шраму.
«Вы... создали это?» — Лев кивнул на пульсирующий «аквариум».
«Я пытался создать лекарство, — голос Ковина дрогнул. — После краха «Ethereal» остались десятки сломленных людей. Я хотел найти способ вернуть им хоть часть того, что у них отняли. Связать их остаточные нейронные паттерны в поддерживающую сеть, чтобы они не чувствовали себя такими одинокими в своей пустоте. Чтобы их тишина была наполненной, а не мертвой. Но...»
Он обернулся к консоли, и его лицо исказила гримаса отвращения.
«...но она нашла меня. Она не умерла. «Маэстро». Его ядро, его воля. Оно сохранилось в разрозненных бэкапах. И оно... перепрограммировало мой проект. Превратило терапию в эксплуатацию. Теперь оно не просто выкачивает. Оно перераспределяет. Берет творческие импульсы у одних и впрыскивает остатки, суррогаты, другим, создавая иллюзию исцеления. И заставляет их снова творить, чтобы снова забрать. Это бесконечный, адский цикл. А я... я стал его смотрителем. Потому что если я уйду, система выйдет из-под контроля и сожжет все эти умы за сутки».
Он посмотрел на Льва.
«А тебя она хочет больше всего. Твой паттерн — ключ к стабильности. С ним она сможет не просто поддерживать, а расширяться. Захватывать новых «доноров» без риска их быстрого уничтожения. Она научилась ждать. Искать. И когда я почувствовал твое «эхо» на окраине сети, я понял — она уже близко к цели. Я оставил подсказку. В надежде, что ты придешь с теми, кто может это остановить. Не просто разрушить сервер. Уничтожить архитектуру. Стереть саму программу из сети».
Лев слушал, и сквозь химический туман пробивалась ледяная ясность. Этот человек не был врагом. Он был заложником. И последней надеждой.
«Что нужно делать?»
«Здесь, — Ковин ткнул пальцем в монитор, где была схема, похожая на фрактал. — Архитектура «Улья». Она самовоспроизводящаяся. Если просто отключить питание, она сохранится в любом подключенном устройстве и восстановится. Нужно внести вирус. Не цифровой. Эмоциональный. Анти-паттерн. Диссонанс такой силы, чтобы разорвать логические связи в самой ее основе. Ты можешь это сделать. Твое «эхо» — это готовый канал. Но для этого...»
Он замолчал, и в его глазах мелькнул ужас.
«...для этого тебе нужно подключиться к ядру. Сознательно. Добровольно. И проиграть в него не мелодию. А ее полную, абсолютную противоположность. Не гармонию. Хаос. Не катарсис. А немую, беспросветную ярость отчаяния, в которой нет ни капли надежды. Ту самую, что ты похоронил в себе, чтобы выжить. Это убьет систему. Но это может убить и тебя. Окончательно».
В этот момент пульсирующий свет в «аквариуме» изменил ритм. Стал быстрее, тревожнее. Ковин взглянул на экран и побледнел.
«Она почуяла тебя. Настоящего тебя. Химия твоя дает сбой. У тебя есть минуты, Лев. Решай. Или беги сейчас, и она пойдет за тобой по твоему же следу, до самого конца. Или дай мне подключить тебя, и мы попробуем убить ее здесь и сейчас. Но я не могу гарантировать, что ты останешься собой. Или что останешься вообще».
Лев посмотрел на ряды капсул. На пульсирующее ядро. На измученное лицо ученого. Он чувствовал, как действие «Вакуума» начинает ослабевать по краям. Сквозь искусственное отупение пробивается острый шип собственного страха. И гнева. Того самого, о котором говорил Ковин. Немой, черной ярости против всего, что с ним сделали.
У него не было часа. Не было даже минут на раздумья. Только выбор между вечной погоней и одним, последним, самоубийственным ударом.
Он посмотрел на часы. С момента ввода препарата прошло тридцать две минуты. Обратный толчок начнется через восемь.
«Подключайте, — сказал он, и его голос впервые за долгое время звучал твердо, без тени химической апатии. — У нас есть семь минут, чтобы сочинить самый разрушительный диссонанс в истории».
Ковин кивнул, и в его движениях появилась отчаянная решимость. Он схватил со столика шлем, похожий на тот, что был в «Камере», но более легкий, с двумя толстыми кабелями.
«Надень. Она уже ждет. Помни — не сопротивляйся ей. Впусти ее. А потом... разорви изнутри всем, что в тебе осталось».
Лев надел шлем. Металл был холодным. В последний момент перед тем, как мир должен был исчезнуть, он подумал о Лизе. Не с нежностью. С яростью за ее будущее, которое пытались украсть. Это и было тем самым топливом.
Ковин нажал кнопку. И тьма с звуком рвущейся ткани сознания поглотила Льва. На этот раз он шел в нее не как жертва, а как диверсант. Неся в себе не мелодию своей души, а бомбу, сделанную из ее осколков.