Знаете, у меня на кухне висит календарь. Обычный, отрывной, я такие с детства помню, бабушка всегда покупала. Только у меня на нём помечены числа — красным фломастером, жирненько так. Это дни, когда я отправляю посылку. Пятого числа каждого месяца. Как зарплата приходит, я сразу собираю коробку и несу на почту. Потом стою в очереди, дышу этой пылью и слушаю, как старушки жалуются на пенсии. А на душе тепло. Потому что где-то далеко, в Канаде, моя девочка откроет эту коробку и... ну, не знаю. Может, улыбнётся.
Мою дочь зовут Алина. Или теперь её зовут Элис? Она просила называть Элис, когда мы говорили по скайпу в последний раз. Это было года два назад. Язык не поворачивается, язык родной, материнский. Для меня она навсегда Алина, Алёнка, Лялька. Маленькая девочка с косичками, которая боялась темноты и спала с ночником в виде совы.
Пять лет. Пять лет, четыре месяца и, если быть совсем точной, тринадцать дней. Я считаю. Я всегда считаю. Когда просыпаюсь ночью и не могу уснуть, я перебираю в голове эти цифры, как чётки. Пять лет без её смеха на кухне, без её "мам, дай денег на такси", без запаха её духов в прихожей. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Что я придумала эту дочь, что её никогда не было. А потом я захожу в её комнату.
Я ничего там не трогаю. Пять лет пыль вытираю, проветриваю, но ничего не переставляю. На столе так и лежит её школьная тетрадка по литературе, раскрытая на середине. Сочинение про Татьяну Ларину. На кровати — плед, который она связала сама, кривовато, петли неровные, но она так гордилась. В шкафу висит её выпускное платье, голубое, в пол. Я иногда захожу, сажусь на кровать, глажу это платье и разговариваю с ней. Вслух. Рассказываю про погоду, про кота, про то, что огурцы в этом году уродились. Соседи, наверное, думают, что у меня крыша поехала. А мне плевать.
Как всё началось? Да как у всех, наверное. Она встретила его в интернете. Какой-то там сайт для изучающих языки, она английский подтягивала, а он, Марк, учил русский. Она мне показывала его фотку: высокий, светловолосый, глаза добрые. Из Канады, из Ванкувера. Я тогда ещё пошутила: "Смотри, не влюбись в виртуального". А она уже влюбилась. По уши, по самые кончики волос.
Он приехал через полгода. Я помню этот день: стою у окна, смотрю на такси, из которого вылезает этот огромный детина с цветами. Он шёл к подъезду, а у меня сердце колотилось где-то в горле. Подумала: иностранец, чужой, как мы будем общаться? А он зашёл, улыбнулся и сказал: "Здравствуйте, мама. Очень рад". С ударением не туда, но так искренне, что я сразу растаяла.
Месяц он прожил у нас. Гостил, знакомился с Россией. Алина водила его по Москве, они ездили в Питер, в Золотое кольцо. Я смотрела на них и радовалась. Он был внимательный, заботливый, каждый день помогал мне сумки таскать, чинил кран на кухне. По-русски говорил всё лучше, смешно так, с ошибками, но мы привыкли. А вечерами они сидели на кухне, пили чай с вареньем, и он расспрашивал меня про войну, про моих родителей. Слушал так, будто я самое интересное, что с ним случалось.
А потом они уехали. Вместе. Свадьба была здесь, в загсе, скромная, а там, в Канаде, они планировали ещё одну, для его родных. Я провожала их в аэропорту, держалась изо всех сил, улыбалась, махала рукой. Алина обернулась уже у рамки, посмотрела на меня, и у неё губы задрожали. Я замахала сильнее, мол, лети, всё хорошо. И только когда они скрылись, я пошла в туалет и полчаса ревела.
Первый год они звонили часто. Каждую неделю скайп. Алина рассказывала про Ванкувер, про океан, про то, как они обустраиваются. Марк подходил, махал рукой, говорил: "Мама, приезжай, мы ждём". Я кивала, говорила: "Обязательно, вот накоплю денег и приеду". А денег всё не было. То ремонт, то кот заболел, то просто жизнь. Я откладывала по чуть-чуть, но как-то не складывалось.
Потом звонки стали реже. Раз в две недели. Потом раз в месяц. Алина говорила, что много работы, что они переезжают, что у них свои заботы. Я понимала. Я правда понимала. У неё теперь другая жизнь, другая страна, другой язык вокруг. Я старалась не надоедать, не дёргать. Ждала, когда она сама позвонит.
А на второй год она перестала звонить совсем. Остались только сообщения в Вотсапе. Короткие: "Мам, привет, у нас всё хорошо, целую". Я отвечала: "Доченька, я скучаю, как ты?" Ответ мог прийти через неделю. Или не прийти.
Я не знала, что думать. Может, я её чем-то обидела? Может, Марк против? Я перебирала в голове всё, что говорила, что делала, искала причину. Но не находила. А потом я поняла: я просто перестала быть частью её жизни. Она уехала, и там, в Канаде, у неё всё новое. А я — это прошлое. Которое тянет, мешает, напоминает.
Я решила, что не буду навязываться. Пусть живёт, как хочет. Но и забыть её не могу. И тогда я придумала эти посылки.
Первую я отправила через год после отъезда. Просто так, без повода. Собрала то, что, думала, ей нужно: гречку (она там, наверное, не найдёт), сгущёнку, её любимые конфеты "Коровка", тёплые носки, которые я сама связала, и фотографию — мы с ней в парке, ей лет десять, у неё два хвостика и счастливое лицо. Долго заполняла декларацию, переживала, что не дойдёт. Дошла. Через месяц пришло сообщение: "Мам, спасибо, гречка закончилась, я съела. Ты моя хорошая". У меня сердце запрыгало от счастья.
С тех пор каждый месяц я собираю посылку. Это стало моим ритуалом, моим смыслом, моей религией. Пятого числа я иду в супермаркет и покупаю то, что нельзя купить в Канаде. Или можно, но не так. Не с тем вкусом. Я знаю, что она любит: зефир в шоколаде, чай "Принцесса Нури" (там, говорят, другой чай, не наш), чёрный хлеб, который я сушу на сухарики, потому что свежий не довезти, паштет в баночках, и обязательно — открытку. Пишу от руки, длинно, про всё подряд. Про кота, который опять нагадил в тапки, про соседку тётю Галю, которая сломала ногу, про погоду, про то, что я посадила на балконе. Ничего важного. Просто жизнь.
Я уже знаю все правила почты. Знаю, что нельзя отправлять жидкости, что банки должны быть в пупырчатой плёнке, что вес не больше двадцати кило, хотя мои посылки редко больше пяти. Знаю тётушек на почте, они уже кивают мне, улыбаются: "Опять дочке? Давайте вашу коробочку". Одна как-то спросила: "А она хоть приезжает-то?" Я сказала: "Некогда, работа". И отвернулась, чтобы не видели глаз.
На самом деле я не знаю, приедет ли она когда-нибудь. Я не знаю даже, читает ли она мои открытки. Может, выбрасывает сразу. Может, они ей не нужны. Но я пишу. Потому что если не писать, то зачем всё?
Три года назад она прислала фотографию. Впервые за долгое время. Стоит на фоне океана, живот огромный, руки на животе, улыбается. Подпись: "Скоро будешь бабушкой". Я смотрела на эту фотографию и не могла поверить. Моя девочка, моя Лялька, будет мамой. Я хотела сорваться, полететь, помочь, понянчить. Но она написала: "Мам, не надо, мы сами. Марк будет в декрете, у них тут так принято". Я отложила деньги, которые копила на билет. Купила подарков для внучки — девочка родилась, София. Отправила посылку. Огромную. Там были пинетки, распашонки, одеяльце, которое я сама связала, и книжка сказок — на русском, пусть читает, когда подрастёт. Я подписала: "Для моей Софийки".
Она подтвердила получение. Спасибо, мама. И всё.
Я не видела внучку ни разу. Ни по скайпу, ни на фото. Алина перестала присылать даже фотографии. Я не знаю, как она выглядит, на кого похожа. Иногда ночами я лежу и представляю её: русые волосики, как у Алины, или светлые, как у Марка? Глазки карие или голубые? Я придумала ей лицо. Разговариваю с ней мысленно. Бабушка тебя любит, маленькая.
Прошлой зимой у меня случился инфаркт. Не сильный, микро, врачи сказали. Я лежала в больнице, смотрела в белый потолок и думала: если умру, она даже не узнает. Или узнает, когда уже поздно будет. И мне стало так горько, так обидно, что я заплакала прямо там, при соседках. Они думали, от боли. А я от того, что жизнь прошла, а дочь так и не обняла.
Я написала ей из больницы. Коротко: "Доченька, я в больнице, всё хорошо, не волнуйся". Она ответила через три дня: "Мам, выздоравливай, я молюсь за тебя". Молится. За тридевять земель. А я здесь одна.
Когда я выписалась, первое, что сделала — пошла на почту. Отправила посылку. В ней был шерстяной платок, который я связала в больнице, чтобы не сойти с ума. И открытка: "Это тебе, доченька, чтобы горлышко не болело. А это Софийке". И маленькие вязаные носочки.
Я знаю, что она, возможно, никогда не вернётся. У неё там жизнь, муж, дом, дочка. Работа, наверное, друзья. Ванкувер — красивый город, я в интернете смотрела. Горы, океан, чистый воздух. Что ей делать здесь, в этой серости, в этой хрущёвке, где течёт батарея и пахнет подъездом?
Но я всё равно жду. Каждый день, когда звонят в дверь, я вздрагиваю. Думаю: может, она? Стоит на пороге, улыбается, говорит: "Мам, я соскучилась". Глупо, да? Взрослая женщина, а верю в чудеса.
В этом году я отправила уже две посылки. Одну в январе, одну в феврале. В февральской положила валентинку. Сама сделала из картона, сердечко красное, подписала: "Моей любимой дочке". Смешно, наверное, для тридцатилетней женщины — валентинка от мамы. Но мне всё равно. Пусть знает, что я её люблю. Всегда. Сколько бы лет ни прошло.
Моя подруга Нина говорит: "Ты дура, она тебя бросила, забыла, а ты всё посылки шлёшь. Нашла бы себе занятие". А я не могу не слать. Это как ниточка. Тонкая-тонкая, почти невидимая, но она есть. Пока я отправляю, я чувствую, что мы ещё связаны. Что я ещё мать. Что где-то там, за океаном, есть моя кровь.
Вчера я стояла на почте, заполняла бланк. Девушка в окошке спросила: "Опять в Канаду?" Я кивнула. Она вздохнула: "Дорого ж, наверное". Дорого. Почти треть пенсии уходит. Но я лучше дошик буду есть, лучше на метро сэкономлю, но посылку отправлю.
Дома я села за стол, достала чистый лист. Написала: "Доченька, у нас снег выпал. Такой пушистый, как в твоём детстве. Помнишь, мы во дворе снеговика лепили, а ты ему нос морковкой сделала, а ворона потом эту морковку утащила? Ты так смеялась... Я сегодня во двор вышла, смотрю — дети снеговика лепят. И так мне тепло стало. Вспомнила тебя маленькую. Целую, мама".
Запечатала конверт, положила в коробку, туда же — банку варенья из чёрной смородины, её любимого. Завтра понесу.
А сегодня ночью мне приснился сон. Будто я в Ванкувере, стою на берегу океана, волны шумят, чайки кричат. И ко мне бежит маленькая девочка, светловолосая, глазастая, кричит: "Баба, баба!" Я наклоняюсь, хочу её обнять, и просыпаюсь. В комнате темно, кот спит в ногах, часы тикают. Я лежу и плачу. От счастья, что хоть во сне увидела. И от тоски, что это только сон.
Я не знаю, прочитает ли она это когда-нибудь. Не знаю, дойдут ли до неё эти слова. Но если вдруг... Доченька, я тебя люблю. Я всегда тебя жду. И посылки буду слать, пока руки держат. Потому что ты — моя жизнь. Даже если ты за океаном. Даже если мы не виделись пять лет. Даже если ты меня забыла. Я помню. Я всё помню.
Дорогой читатель, спасибо что дочитал рассказ, с тебя лайк👍 и подписка✅ А как думаешь ты? Правильно ли я делаю, что каждый месяц отправляю эти посылки, или это просто способ не отпустить, не дать ей жить своей жизнью?