Антонина Петровна прожила в своей квартире на окраине города сорок семь лет. За эти годы здесь сменилось все: мебель, обои, посуда, даже соседи за стенкой успели умереть и родиться заново в лице своих внуков. Неизменным оставалось только одно — огромные напольные часы в красном дереве, доставшиеся ей еще от бабушки, и кот Кузя, рыжий пушистый комок с белыми носочками на всех четырех лапах.
Часы эти всегда были отдельной достопримечательностью квартиры. Высотой почти до потолка, с тяжелым маятником из полированной латуни и огромным
циферблатом, на котором римские цифры казались особенно торжественными и важными.
Но была у них одна странность, которую Антонина Петровна
заметила еще в детстве — часы постоянно отставали. Ровно на пять минут.
Сколько бы их ни заводили, сколько бы мастеров ни приглашали, как бы
тщательно ни выверяли механизм — к утру они неизменно показывали время
на пять минут меньше реального.
— У них свой характер, — говорила бабушка Антонины Петровны, когда та
была еще маленькой Тоней. — Часы, они как люди. Только люди врут, а часы
просто идут туда, куда им хочется.
Кузя появился в доме двадцать лет назад, совсем крошечным котенком, которого подобрали на улице промозглым осенним вечером. Он сразу же проявил нездоровый интерес к часам. В то время как нормальные котята играют с клубками или бегают за фантиками, Кузя мог часами сидеть перед часами, наблюдая за движением маятника. Его голова двигалась слева направо,
справа налево в такт качаниям, а глаза, казалось, затягивались дымкой.
— Ты что там видишь, Кузьма? — спрашивала Антонина Петровна, но кот только поводил ухом и продолжал свое странное занятие.
Шли годы. Кузя из котенка превратился в солидного кота, потом в пожилого, а
потом и в очень старого кота, который большую часть дня спал на
продавленном кресле. Часы тоже старели вместе с ним — дерево потемнело,
на циферблате появилась тонкая паутина трещинок, но механизм работал
исправно, если не считать той самой пятиминутной задержки.
В тот день Антонина Петровна проснулась от непривычной тишины. В комнате
было светло, солнце уже вовсю светило в окно, но чего-то не хватало. Она
прислушалась и поняла — часы молчат. Ни привычного тиканья, ни тяжелых
ударов маятника, ни предупредительного щелчка перед тем, как должна была
выскочить кукушка.
Антонина Петровна накинула халат и вышла в гостиную. Часы стояли на месте.
Маятник замер в крайнем правом положении. Стрелки показывали без пяти
четыре, хотя на самом деле было около девяти утра. Кузя лежал прямо под
часами, свернувшись калачиком на своем любимом половичке. Он был мертв.
Похороны кота были скромными — Антонина Петровна завернула его в любимое одеяльце и закопала в палисаднике под окнами, там, где Кузя любил
греться на солнышке летом.
Вернувшись в квартиру, она первым делом подошла к часам. Маятник по-прежнему висел неподвижно. Она открыла
дверцу, достала ключ и попыталась завести механизм. Ключ провернулся с
каким-то скрежетом, которого раньше не было, а потом в механизме что-то
хрустнуло.
Пришлось звать мастера. Пожилой мужчина с усталыми глазами и вечно дрожащими руками, который чинил часы еще при бабушке, пришел через два дня. Он долго возился, светил фонариком внутрь механизма, что-то подкручивал и слушал.
— Странно, — наконец сказал он, выпрямляясь. — Тут какая-то пробка образовалась. Сейчас посмотрим.
Он достал длинный тонкий пинцет и, засунув руку глубоко в недра часов,
начал что-то аккуратно извлекать. Через минуту на свет появился
небольшой серый комочек, спрессованный и плотный, как войлок.
— Кошачья шерсть, — удивленно сказал мастер. — Как она туда попала? Тут же все закрыто, щелей практически нет.
Антонина Петровна взяла комочек в руки. Он был теплым, хотя пролежал внутри механизма неизвестно сколько времени. Шерсть была точно такого же цвета, как у Кузи — рыжая с проблесками седины.
Часы починили, они снова пошли, и даже странность с отставанием исчезла —
теперь они показывали точное время. Но появилась другая странность.
Ровно в полночь, когда наступало время кукушки, вместо привычного
механического «ку-ку» из часов начинало доноситься тихое, жалобное
«мяу». Оно было таким настоящим, таким живым, что Антонина Петровна
каждый раз вздрагивала. Она пыталась переубедить себя, списывала на
глюки слуха, на особенности старого механизма, на сквозняки, которые
могут создавать такие звуки, но ничего не помогало.
Через месяц соседи снизу, семейная пара с двумя детьми, поднялись к ней с неожиданным вопросом.
— Антонина Петровна, извините, — начала женщина, нервно теребя пуговицу
пальто. — Вы заводили второго кота? Мы просто слышим по ночам шаги...
мягкие такие, будто кто-то ходит по квартире. А потом мяуканье. Но у нас
своих животных нет.
Антонина Петровна промолчала. Она знала, что это Кузя вернулся. Он не мог уйти, не мог оставить свои часы, за движением маятника которых наблюдал
двадцать лет. Он просто нашел способ остаться — в шестеренках, в
механизме, в том самом звуке, который теперь заменял кукушку.
Однажды, глубокой ночью, она не выдержала. Встала с кровати, подошла к часам и открыла дверцу. Маятник качался в такт ее дыханию. В тусклом свете
уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы, ей показалось, что на
маятнике кто-то сидит. Маленький, пушистый, с горящими глазами.
— Кузя, — прошептала она.
В ответ раздалось тихое урчание, такое знакомое, такое родное, что у
Антонины Петровны защипало в глазах. Она протянула руку, но пальцы
коснулись только холодного металла. Урчание прекратилось, часы пробили
один раз — хотя было далеко не полчаса — и снова наступила тишина.
Теперь каждую ночь Антонина Петровна оставляет для Кузи маленькое блюдце молока возле часов. Утром молока всегда становится меньше, а на полу
вокруг блюдца появляются едва заметные следы, будто кто-то маленький и
легкий ходил по пыльному паркету. Местные коты, которых заносит во двор,
никогда не подходят к окнам Антонины Петровны. Они садятся поодаль,
смотрят на ее окна и жалобно мяукают, будто чувствуют присутствие того,
кого уже нет в этом мире.
А часы продолжают идти. И каждую полночь вместо кукушки раздается тихое
«мяу». И маятник качается чуть быстрее, когда в комнате никого нет. И
иногда, если приложить ухо к деревянному корпусу, можно услышать не
тиканье механизма, а ровное, успокаивающее кошачье мурлыканье.