ТРОФЕЙ ОДИНОКОГО ЗВЕРЯ
Олег Громов – волк-одиночка, хозяин тайги, куда без спроса лучше не соваться. Бывший спецназовец, ныне владелец охранной фирмы. Суровый, дикий, одинокий. И абсолютно, катастрофически недосягаем для простых смертных женщин.
Точнее, он так думает.
Катерина Волкова искала в тайге следы древнего городища, попала в ураган и нашла его логово. Замёрзшая, с вывихнутой ногой и без единого шанса связаться с цивилизацией. Прощай утопленный в болоте новый телефон!
Река вышла из берегов, ураган сотворил немыслимое, домой она вернётся не скоро.
Класс, застряла в тайге с этим мрачным дикарём-социопатом.
Только он смотрит так, что ноги дрожат… и совсем не от страха.
***
Её запах ударяет ему в голову, и зверь внутри рычит: «Моя».
Пролог
* * *
— ОЛЕГ —
Волчара… Ты попал.
Я сидел на холодном бетонном полу, прикованный цепями к стене, и смотрел, как луна медленно выползает из-за туч через крошечное окошко под потолком.
Руки уже вспотели, металл натирал запястья, но я не чувствовал боли.
Я вообще ничего не чувствовал, кроме ОДНОГО.
Её запах.
Он просачивался сквозь бетонные перекрытия, сквозь стальную дверь, сквозь мою волю.
Он был везде.
В воздухе, которым я дышал.
В крови, которая кипела в жилах.
В голове, которая раскалывалась на части.
Катя.
Она там, наверху в спальне на третьем этаже. Она в безопасности.
Я приказал ей не выходить.
Я рычал на неё так, что стены дрожали: «Запрись и не выходи! Что бы ты ни услышала!»
Она испугалась.
Я видел страх в её глазах. Чувствовал его запах – кислый и резкий.
Ненавидел себя за то, что пугаю её. Но лучше страх, чем смерть.
Потому что если она окажется рядом…
Зверь внутри меня зашевелился.
Поднял голову. Принюхался.
«Она здесь…»– зарычал волк. – «Она твоя женщина… Иди к ней, сделай её своей…»
— Заткнись, – прохрипел я вслух.
«Она ждёт тебя…»– не прекращала зверюга.
— Заткнись, тварь!
Я рванулся в цепях так, что они зазвенели.
Бесполезно. Я сам их ковал.
Рассчитано на мою силу.
На то, что я не вырвусь, даже когда превращусь.
Зверь зарычал громче. Он не понимал меня.
Почему я не иду к своей паре?
Почему я запираю себя?
Почему я такой идиот?
Потому что она – иллюзия, дурак.
Потому что если она придёт сюда, то умрёт.
Задохнётся от моей энергии. Мозги вскипят, сердце разорвётся.
Я видел такое однажды.
Ни один человек не выдержит рядом оборотня в первый час полнолуния.
Даже на расстоянии нескольких метров. Даже за стеной.
А если она войдёт сюда, где воздух уже плавится от моей силы...
Я сжал кулаки.
Кости затрещали, начиная ломаться и срастаться заново.
Первый этап, самый болезненный.
Когда человеческое тело начинает превращаться в волчье.
— А-а-а-а! – зарычал я, запрокидывая голову.
Позвоночник выгибался дугой.
Суставы выворачивало.
Кожа горела, будто её плавили заживо.
Каждая клетка кричала от боли.
И сквозь эту боль пробивался её невозможный, такой необходимый мне ЗАПАХ.
Сладкий. Тёплый. Родной.
«Иди ней, идиота кусок»,– требовал зверь. – «Её присутствие облегчит боль. Она же твоя пара… Твоя…»
— НЕТ! – заорал я в пустоту. – Она не моя! Она умрёт!
«Не умрёт. Она сильная. Пахнет тобой. Всегда пахла тобой. Она твоя пара…»
— Замолчи, – прорычал я сквозь слёзы.
Потому что боль уже была невыносимая.
Потому что я хотел поверить.
Потому что если я поверю, а она не окажется моей парой, погибнет… то я сам сдохну.
Просто перестану дышать и сдохну.
Я начал грызть цепи.
В прямом смысле.
Зубы уже менялись, удлинялись клыки.
Металл скрежетал на них, но не поддавался.
Зверь рычал от разочарования и гнева, что не может разорвать оковы.
— Чёрт, чёрт, чёрт! – выдохнул я.
Полнолуние уже почти наступило.
Ещё немного и я потеряю контроль.
Совсем. Зверь вырвется наружу. Будет здесь рвать и метать от ярости и сходить с ума от её присутствия, запаха… Но цепи удержат.
Я надеялся, что Катя умная и послушная.
Что она останется в комнате, даже когда дом будет сотрясаться от мощи зверя и когда вой и рычание донесётся до её ушей.
Она не спустится. Она умная. А ещё испугалась.
Сейчас сидит в спальне на третьем этаже, зарывшись лицом в подушку, и молится, чтобы этот псих, то есть я, успокоился.
Я почти успокоился. Почти смирился. Почти отпустил себя в эту трансформацию.
И тут скрип двери…
Её запах ударил в лицо так, что у меня искры из глаз посыпались.
Буквально. Я ослеп на секунду от этого наваждения.
И повернул голову.
Сквозь пелену боли и безумия я увидел ЕЁ.
Она стояла на пороге.
Маленькая. В моей футболке (когда и где она её нашла?!), босиком, с распущенными волосами.
В руках светодиодный фонарь.
Глаза огромные, как два озера.
В них плескался страх, даже ужас, и...
И что-то ещё.
Что-то, от чего у меня сердце остановилось, а потом забилось с новой силой.
Любопытство. Упрямство.
Она смотрела на меня и не отводила взгляд.
— Убирайся! – зарычал я так, что, наверное, в доме стёкла задрожали. – УБИРАЙСЯ, ДУРА! Я РАЗОРВУ ТЕБЯ!
Она вздрогнула. Фонарь дрогнул в руке. Но она не ушла. Сделала шаг вперёд.
— Не смей! – я рванулся в цепях так, что они впились в тело до крови. – Не подходи! Я не контролирую себя! Моя сила убьёт тебя!
— Не убьёт, – сказала она тихо и уверенно.
И сделала ещё шаг.
— Ты не понимаешь! – заорал я. – Я не человек! Я зверь! Монстр! Я...
— Я вижу, – перебила она. – И мне плевать.
Ещё шаг.
Она уже в трёх метрах.
Я чувствовал её сердцебиение.
Сердце бешено колотилось.
Ей страшно. Очень страшно. Но она шла ко мне… безмозглая идиотка!
— Остановись, – прошептал я, уже не рыча. Уже почти по-человечески. – Пожалуйста, Катя. Я не хочу твоей смерти.
Она остановилась.
Посмотрела на меня. На мои руки, которые уже покрылись шерстью.
На мои глаза, которые горели золотым огнём.
На цепи, которые впивались в тело.
— Больно? – спросила она.
— Что?
— Тебе сильно больно? По десятибалльной шкале, насколько? – повторила она. – Я же вижу… и чувствую…
Я замер.
Она чувствует?
Она не может чувствовать.
Люди не чувствуют боль оборотней.
У них нет связи с нами.
Только у истинных пар есть эта связь. Только у...
Зверь внутри меня вдруг затих. Перестал рваться. Перестал рычать.
Он просто смотрел на неё и ждал.
— Уходи, – потребовал я тихо. – Пока не стало слишком поздно.
— Не станет, – она шагнула ещё ближе.
Теперь она стояла прямо передо мной в одном метре.
Я мог дотронуться до неё, если бы разжал кулаки.
— Откуда ты знаешь? – прохрипел я.
— Потому что я потомок шаманов, Олег. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Я увидела в твоей библиотеки некоторые книги… И… прости, но я залезла в твой дневник, кое-что в нём прочла… Короче, моя кровь та самая, что прокляла твой род. И поэтому я знаю: ни истинная пара, ни шаман, ни потомок шаманов не боится зверя. А истинная пара и вовсе любит зверя.
У меня остановилось дыхание.
— Что ты сказала?
Она протянула руку. Медленно. Осторожно.
И положила ладонь мне на щеку.
На мою заросшую шерстью, искажённую трансформацией, мокрую от пота и слёз щеку.
Она наклонилась и поцеловала меня.
В этот момент мир взорвался.
Глава 1
* * *
— КАТЯ —
Же-е-е-есть!
За окном моей машины (гордость российского автопрома, надёжнее только лопата) творился апокалипсис.
Март в этом году решил доказать, что он не весенний месяц, а личный посланник Сатаны.
Дождь шёл стеной и это мягко сказано. Это был даже не дождь.
Небеса прорвало, как старую трубу в хрущёвке, и теперь на мою многострадальную машину обрушивались тонны ледяной воды.
Дворники метались по стеклу с истерикой приговорённых. Они уже не справлялись.
Темнота накрыла такая, будто сейчас не двенадцать дня, а все десять вечера.
Навигатор на телефоне (единственный, кто обещал меня довезти) сначала задумчиво покрутил кружок загрузки, а потом просто погас.
— Эй! – я тыкала в экран пальцем. – А ну вернись! Я тебе кучу персональных данных отдала, имей совесть!
Совесть у навигатора отсутствовала. Как и связь, как и здравый смысл у меня.
Вариант один, звонить в 112.
Я уже хотела набрать номер, но замерла. И представила этот диалог.
— Алло, здравствуйте, у меня тут машина глохнет в тайге.
— Ваши координаты?
— А я не знаю. Я историк, а не штурман!
— Оставайтесь на месте, мы вышлем вертолёт, когда кончится ураган.
— А когда кончится?
— Месяца через два. Как снег сойдет.
Я убрала телефон в карман. Отлично. Просто блестяще.
«Кто вообще едет в тайгу в конце марта? Да ещё на такой слабой машине, как у меня? Только клиническая идиотка».
Я, Катерина Волкова, почти тридцатник, кандидат исторических наук, реставратор, этнограф, гордость кафедры и позор семьи (потому что до сих пор не замужем и вообще «копаешься в старых костях, как собака»).
И я, самая умная, решила, что мне жизненно необходимо найти легендарный «Город семи ветров».
Тот самый, где по легендам жили шаманы. Самые сильные в Сибири. Те, от которых, по словам моей бабушки, пошёл наш род.
— Бабушка, спасибо тебе большое за генетическую тягу к приключениям! – прошипела я в салоне машины.
И тут пошёл град.
Град в марте?
Нормально вообще?
Бабушка с мамой всю жизнь мне уши прожужжали про наше великое шаманское прошлое.
Про то, что мы потомки сильнейших провидцев.
Что наш род древний, как горы. И что я об этом «должна помнить».
Я помню, бабуль. Помню.
Поэтому, когда в институте зашла речь о том, что в следующем месяце, возможно, начнут формировать группу для поисков городища, а потом возможно найдут финансирование, а потом возможно через года два-три мы туда поедем, у меня что-то перемкнуло в голове.
Начальство мямлило про «надо согласовать», «подождать лета или лучше осени».
Интересно, а медведи когда просыпаются? В марте? Или позже?
Если в марте, то это плохо. Голодный медведь – плохой медведь.
В общем, пока институт не знает, что я замыслила, я, потомок шаманов, решила съездить и просто посмотреть.
У меня были такие мысли: после разведки составлю предварительную карту; сделаю рекогносцировку на местности; посчитаю бюджет…
Ну, на один денёк съезжу, чего со мной случится?
А вот случилось.
Я решила не стоять на месте, так как дождь и град только усиливались, надо возвращаться.
И я поехала…
Машина жалобно всхлипнула и дёрнулась.
— Давай, милая, давай, – я погладила руль. – Надо немного поработать…
Хрясть!
Звук был такой, будто моя машинка только что родила кирпич.
Машину дёрнуло, повело, и она с чувством собственного достоинства уселась брюхом прямо в снеговую грязь.
Колёса закрутились вхолостую и сдались.
— Нет! – взвизгнула я. – Нет-нет-нет-нет-нет!
Я нажала на газ. Бесполезно.
Ещё раз. Бесполезно.
Выключила двигатель.
Включила заново. И по газам дала.
— Твою ж за ногу!
Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
Паника подкрадывалась быстро.
Спокойно, Катя. Ты умная, у тебя всегда есть запасной план.
Я подумала, хорошо подумала и придумала.
План был такой: выйти, найти место, где ловит связь, позвонить друзьям.
У меня есть друг Серёга, у него джип, он меня найдёт и вытащит.
В 112 позвоню, если Серёга не сможет. Сейчас в службу спасения позвоню, я знаю, что в такой ливень они меня искать не поедут и не полетят.
Скажут: «Ждите, пока ураган стихнет».
А я ждать не хочу, я хочу домой. В сухую тёплую квартиру. Где есть чай и печенье.
Я натянула капюшон куртки поглубже, достала из кармана телефон, сжала его в руке и вылезла под ливень.
Ветер встретил меня такой пощёчиной, что я на секунду ослепла.
Воздух превратился в сплошную воду.
Дышать было тяжело.
Я зажмурилась, переждала порыв и пошла.
Куда? Я не знала. Туда, где деревья реже.
Я шла, спотыкаясь о корни, проклиная всё на свете, собственное любопытство, мелкий и колючий град, который хлестал по лицу, и шаманские гены.
И тут нога провалилась в пустоту.
Я даже не успела понять, что случилось. Просто земля ушла из-под ног, лодыжку прострелило такой дикой, ослепляющей болью, что я заорала.
Заорала так, что ветер, кажется, на секунду испугался и заткнулся.
Я упала на колени, вцепилась руками в мокрый снег и траву. Боль была чудовищная. Пульсирующая, жгучая, как будто в щиколотку воткнули раскаленный прут.
— А-а-а-а! – я дышала сквозь зубы, пытаясь не разреветься. – Чёрт, чёрт, чёрт!
Я перевернулась на бок, села, дрожащими руками задрала штанину.
Лодыжка уже начала распухать. Красиво так, эпично.
— Вывих, – прошептала я. – Или перелом. Прекрасно.
Я перевела дыхание, вытерла мокрое лицо (дождь или слёзы – уже не разобрать) и полезла в карман за телефоном.
Пусто.
Вспомнила, что он был у меня в руке.
В руке нет. Тогда где он?!
Я похлопала по куртке. По джинсам.
— Не может быть, – сказала я вслух.
Я оглянулась назад, туда, где упала. Сквозь пелену дождя я увидела его.
Телефон отлетел прилично и лежал экраном вверх в небольшом болоте.
Чудо, что сама туда не угодила.
Телефон быстро погружался в воду.
— Не-е-е-ет! – заорала я так, что, наверное, разбудила всех медведей в радиусе ста километров.
Я попыталась вскочить, но нога предательски подкосилась, и я снова рухнула в грязь.
Телефон тем временем счастливо булькнул в последний раз и канул на дно.
— Я попала, – прошептала в ужасе. – Это конец.
Я сидела под ледяным дождём, с распухшей ногой, без связи, посреди тайги, в конце марта. И до меня медленно, но верно доходило: я реально идиотка.
Но это было еще не самое страшное.
Самое страшное случилось через секунду, когда ветер донёс до меня низкий, протяжный вой.
Он шёл оттуда, где чернел стеной угрюмый лес.
— Это просто ветер, – сказала я себе.
Вой повторился. Уже ближе.
Я кое-как поднялась, опираясь на больную ногу, зашипела от боли, прикусила губу и похромала обратно к машине…
Вскоре я поняла, что заблудилась.
Я уже не сдерживалась. Подвывая, рыдала и жалела себя, придурочную.
Заблудиться в тайге во время урагана – это верная смерть.
Я никому не сказала, что еду искать затерянный город шаманов. Никого не предупредила. Даже записки не оставила.
Я уже замёрзла, промокла насквозь. Нога просто адски болела.
Начала молиться. И начала просить бабушку помочь. Она говорила, что будет за мной с небес присматривать.
Бабуль, мне сейчас сильно нужна твоя помощь.
И тут я вроде бы увидела сквозь пелену дождя слабый огонёк.
Это был не огонёк, а просвет между деревьями.
И там что-то было.
Я похромала в том направлении и выдохнула с облегчением.
Дом.
В тайге настоящий дом.
— Спасибо, ба, – прошептала я, ковыляя вперёд. – Если ты там, на небесах, замолви за меня словечко. Потому что, кажется, я скоро умру от пневмонии.
Дом приближался. Красивый, современный, с огромными окнами. Не избушка лесника, а целый особняк.
И в одном окне горел свет.
Я доковыляла до огромных ворот.
Заперто.
Поискала звонок, домофон, хоть что-нибудь, но ничего не было.
Хозяин этого дома не оставил мне выбора.
Стиснув зубы, но подвывая от боли, я перелезла через забор, благо, он был не под напряжением и высотой не в пять метров.
Рухнула на частную территорию и застонала.
Кажется, я ещё себе и рёбра отбила.
Кое-как поднялась на ноги и поковыляла к самому дому.
Перевела дыхание и подняла руку, чтобы постучать.
Дверь распахнулась сама.
На пороге стоял… ОН.
Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы влажными прядями падали на лоб.
Челюсть квадратная, сведённая так, что желваки ходуном ходили.
Глаза… боже, какие у него глаза!
Золотисто-карие, но какие-то холодные, как этот долбанный дождь.
И он посмотрел на меня так, будто я самое мерзкое существо на свете, которое только что приползло на его порог.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то умное. Ну, типа: «Здравствуйте, извините, можно у вас спрятаться от дождя, согреться, выпить чаю и вызвать помощь?»
Но вместо этого, глядя в его глаза, я ляпнула:
— А вы, я смотрю, тут самый главный леший?
Он нахмурился и губы поджал.
Но мне отступать было некуда.
За моей спиной выл ураган, с ума сходила тайга, а впереди стоял очень недовольный мужчина.
— Как ты здесь оказалась? – прорычал он, и от его голоса я едва не втянула голову в плечи.
Чёрт, может, он маньяк какой?
— Впустите погреться? – пискнула я, изображая из себя безобидную овечку. – А то я тут, кажется, немного заблудилась.
Он посмотрел мне за спину, раздул гневно ноздри, но шагнул в сторону, пропуская меня внутрь.
И когда я, хромая, проходила мимо, я готова поклясться, он втянул воздух носом, как зверь.
Но это же глупости, правда?
* * *
— ОЛЕГ —
Много лет назад…
Волчья тоска имеет определённый запах. И я его ненавижу.
Трое суток отец не выходил из комнаты. Трое суток я сидел под дверью и слушал, как он ходит туда-сюда.
Иногда останавливался и выл по-звериному. Так воют, когда рвут что-то изнутри, а вырвать не могут, кости мешают.
Мамы не стало неделю назад.
Врачи сказали, что инфаркт. Тридцать четыре года всего было. Здоровая женщина, красавица, улыбка такая, что мир замирал и на тебе. Инфаркт.
Я тогда многого не знал.
— Олег, иди сюда.
Голос отца хриплый, простуженный, хотя не кашлял ни разу в жизни.
Я встал, размял затёкшую спину (спал на полу, боялся отойти) и толкнул дверь.
Отец сидел на подоконнике, распахнув окно в январскую стужу. Мороз лез в дом, а ему было всё равно.
Он долго смотрел на меня. Молчал.
— Садись, – кивнул он на кресло.
Я сел. Смотрел на него и увидел: отец резко стал старый.
Не лицом, лицо у него ещё то, женщины оглядывались, когда в город выезжали.
А вот глаза стали... пустые. Будто там, внутри, всё выжгли дотла, и только пепел остался.
— Сколько тебе сейчас лет? – спросил он вдруг.
Я удивился.
— Тринадцать. Пап, ты чего? Забыл мой возраст?
— Тринадцать, – повторил он. Горько усмехнулся. – Уже большой. Пора тебе всю правду знать.
Снова смотрел на меня долго, изучающе. Я под этим взглядом ёрзать начал.
— Ты волк, Олег и приручил своего зверя. Молодец. Наш род Громовых старый и очень сильный, ты это знаешь. Но не знаешь, что он проклят. Мы прокляты.
Я фыркнул.
— Пап, ну какие проклятия?
— Заткнись и слушай, – оборвал он так, что я реально заткнулся. – Когда вырастешь, меня поймёшь. А проклятие на всю жизнь. Оно передаётся по крови.
Он отвернулся и смотрел на лес, и заговорил, не глядя на меня.
— Мы, сынок, потому и одиночки, и не в стае живём. Для нас не существует истинной пары. Понимаешь? В природе волк находит свою волчицу и живёт с ней до конца. Чует её за километры, знает, что она его, и баста. А мы... мы чуем пустоту. Иногда кажется, что нашёл её. Встречаешь её, и тебя накрывает. Думаешь: вот она! Сердце колотится, руки трясутся, зверь внутри скачет, язык вывалил и готов перед ней на пузе ползать. А потом...
Он замолчал.
— Что потом? – не выдержал я.
— Проводишь с ней ночь, а на рассвете иллюзия исчезает, – отец усмехнулся горько, зло. – Каждый раз это самая лучшая ночь, думаешь: наконец-то. Просыпаешься утром, а она рядом лежит… чужая. Чужая, понимаешь? Ты смотришь и не понимаешь, что ты в ней нашёл. Запах не тот, глаза не те. И хочется только одного, скорее от неё свалить. Чтобы не видеть, не слышать и не чувствовать эту пустоту, которая теперь будет с тобой всегда. Потому что ты знаешь: для тебя пары не существует. И когда уходишь… тебя снова накрывает. Но это уже боль, она дикая, сводящая с ума. Как будто ты потерял свою пару. Хочется всё крушить, убивать, и разрушить весь мир к чертям, ведь боль невыносима… Потому мы и не в стае, ведь своих убить можем.
У меня в груди всё похолодело.
Я вспомнил, как отец смотрел на маму.
Не то чтобы не любил, он заботился, оберегал, все дела. Но смотрел... не как на свою половинку. Я думал, так у всех взрослых.
— А что мама? – спросил я тихо. – Она же... любила тебя.
— Она была хорошей женщиной. И она не была иллюзией. Просто женщина, с которой мне было… легко, – сказал отец.
Он сжал переносицу, зажмурился, сдерживая слёзы.
— Нет, всё-таки она была самой лучшей. Я относился к ней с уважением. Я дал ей всё: дом, защиту, ребёнка. Но любви... той, бешеной, когда без неё дышать не можешь, – не было. И не могло быть. Я прожил с ней пятнадцать лет. Ровно столько, сколько отмерено женщинам, которые связались с нами волками, не будучи истинными парами. Она знала, на что шла, он знала, что так всё будет… Любила меня, дурочка.
Я встал.
— Что значит «отмерено»? Скажи мне всю правду.
Отец повернулся. В глазах была боль. Такая, что мне самому дышать стало тяжело.
— От истощения, сынок. Мы, оборотни, сильные. Нам нужна сильная пара, чтобы выдержать нашу энергию. Обычная женщина, живя с нами, отдаёт себя по капле. Греет нас своей жизненной силой, сама того не зная. Лет через десять-пятнадцать… всё. Она быстро сгорает.
Меня затрясло.
— То есть ты хочешь сказать... она умерла из-за тебя?
— Из-за нас, – поправил отец. – Из-за проклятия. Из-за того, что я не нашёл способ его снять. Никто из нашего рода не смог. Из-за того, что я поверил, будто смогу жить как человек. Но не вышло.
Он подошёл ко мне вплотную. Положил руки на плечи. Сжал так, что кости хрустнули.
— Запомни, сын. Клянусь тебе сейчас, как перед смертью. Если встретишь женщину и покажется тебе, что она твоя судьба – не верь. Это обман. Это проклятие дразнит тебя. Гони её, пока не поздно. Или найди просто женщину и живи с ней, зная, что убиваешь её с каждым днём. Третьего не дано. Истинной пары у нас нет. Забудь. Мы – одиночки. Это наше бремя.
Я смотрел в его глаза и видел там горькую правду. Безысходную, как тайга для заблудившегося глупца.
— Я найду способ, – сказал я тогда. – Сниму проклятие.
Отец усмехнулся.
— Я тоже так думал, когда был молод и горяч, как ты сейчас. Ищи, сынок. Только помни: пока ищешь, никого не подпускай до себя. Никого. Потому что если подпустишь – убьёшь. И себя потом не простишь. Мне тяжело и больно. Я привязался к ней… А сейчас уходи.
Я вышел из комнаты. Спустился на крыльцо и сел на ступени.
Сидел и смотрел на звёзды. Мне было тринадцать, и я узнал, что мы, Громовы, обречены на вечное одиночество.
И я дал себе клятву.
Перед памятью матери. Перед отцом и перед собой.
Я не женюсь. Никогда. Я не подпущу к себе ни одну женщину ближе, чем на одну ночь. Я буду утолять голод, но не давать надежды. Никому. И себе в первую очередь.
А проклятие... Либо я найду способ его снять и уничтожить, либо мой род прервётся на мне.
* * *
Семь лет спустя
Мне двадцать. Я вернулся из армии, отслужил спецназ, навоевался на годы вперёд.
Ехал домой, в тайгу.
Хотел отца увидеть, рассказать ему, как у меня дела. Мы давно не виделись.
Зашёл в дом, а там пусто.
Тишина. Пыль. И нехороший запах пустоты.
Я нашёл его в лесу, у старого городища. Того самого, где по легендам шаманы жили, что прокляли нас.
Отец был в облике зверя, весь разорванный. Большой, чёрный, свирепый волк. И поверженный.
Рядом лежал ещё один здоровенный волк, серый, с которым они дрались насмерть.
Отец убил противника. Но и сам не выжил.
Я стоял над ним и долго смотрел.
Так давно его не видел. Приехал, а он мёртв.
В доме на кухне я нашел записку. Наспех написано карандашом:
«Сынок, если что, прости. Чужак пришёл на нашу землю и бросил мне вызов. Я не мог не ответить. Береги себя. И помни: проклятие существует. Его наложили шаманы из города Семи Ветров. Если найдёшь их след, может, и правда снимешь. А может, и нет. Но ты попробуй. За нас всех попробуй. Люблю тебя. Отец».
Я сжёг его тело по нашему обычаю.
Пепел развеял над тайгой.
И в ту ночь я поклялся снова.
Я найду потомков тех шаманов. Я узнаю, как снять проклятие.
И больше никогда не позволю ни одной женщине умереть из-за меня.
Никогда.
* * *
...Прошло ещё семнадцать лет.
Я построил дом. Открыл охранную фирму. Жил один. Всегда один.
Иногда ездил в город, находил женщину на ночь, что заглушить звериный голод.
Утром уходил, не прощаясь.
Никто не жаловался. Я честно предупреждал: никаких отношений. Одна ночь и всё на этом.
Иллюзий, о которых рассказывал отец, со мной не случалось. И я радовался этому.
Я стал легендой у себя в компании.
Олег Громов – вечный холостяк, хозяин тайги. Суровый, дикий, недосягаемый.
Идиот.
Потому что в ту ночь, когда разверзлись хляби небесные, а река вышла из берегов, отрезая от большой земли, в мою дверь постучалась ОНА.
Маленькая, мокрая, злая.
Я открыл дверь и понял: всё, пропал.
Зверь внутри меня, который все годы с моего совершеннолетия молчал, поднял голову и зарычал:
«Моя!»
А я стоял и смотрел, как с её одежды и тёмных волос течёт вода, и думал:
«Нет, только не это. Только не сейчас. Только не ОНА».
Потому что я знал: это морок. Проклятая иллюзия.
И совсем скоро полнолуние.
Глава 2
* * *
— КАТЯ —
Запах я почуял за километр.
Сначала подумал: показалось.
В такую погоду, когда небеса решили устроить всемирный потоп, а ветер ломал деревья как спички, нормальные люди сидят дома и пьют чай.
А если у них нет дома, то ищут, где спрятаться.
Но не в моей тайге. Не на моей территории.
Я сидел в кресле, смотрел на мониторы системы безопасности и пил кофе.
На экранах сплошником серая стена дождя.
Камеры захлёбывались водой, но кое-что показывали.
Лес был пуст. Всё зверьё попряталось.
Река бурлила, скоро выйдет из берегов, это я знал и без камер.
И тут появился запах.
Человек. Чужак.
Я встал и подошёл к окну.
Вслушался в ветер.
Там, за шумом дождя, треском деревьев, воем урагана – билось сердце. Маленькое, испуганное, живое. Человеческое сердце.
И оно приближалось.
— Какого чёрта? – спросил я у пустоты.
Пустота не ответила.
И тут я понял: человек не просто шёл мимо. Он пересёк границу моего участка!
— Твою мать, – зло выдохнул я.
Внутри поднялась волна звериной, дикой ярости.
Это МОЯ земля. МОЯ территория. Я здесь хозяин. Я здесь царь и бог. А какой идиот посмел сюда зайти без моего разрешения?!
Ярость захлестнула разум.
Почувствовал, как когти начинают прорезаться из-под ногтей.
Как глаза меняют цвет.
Как зверь внутри поднимает голову и скалит зубы.
Сейчас я найду нарушителя и разорву его.
И брошу лесным волкам на съедение.
Я пошёл к двери и распахнул её.
В лицо ударила стена воды, но я даже не поморщился.
Женщина.
Идиотка, которая решила прогуляться по тайге в конце марта под ураганом.
Мокрая, дрожащая. Смотрела на меня огромными синими глазами и пыталась что-то сказать.
С её волос текла вода.
С её губ срывалось дыхание.
Ее запах ударил мне в голову так, что я пошатнулся.
Сладкий. Терпкий… Родной.
Тот самый, который волки ищут всю жизнь.
Тот самый, о котором отец мне говорил.
Зверь внутри меня замер.
А потом взорвался.
«МОЯ!»– зарычал он так, что у меня рёбра затрещали. – «МОЯ! МОЯ! МОЯ! Падай к её ногам! Лижи руки! Защищай любой ценой! Люби её!»
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
«Заткнись», – зашипел я зверю.
Но зверь не заткнулся. Он бился внутри, требуя, чтобы я поднял её на руки, внёс в логово и никогда не отпускал.
А человек... помнил заветы отца.
Помнил его слова: «Это иллюзия, сынок. Это морок. Проклятие дразнит тебя. К утру она исчезнет и ты будешь страдать…»
Я смотрел на эту мокрую, дрожащую, испуганную девушку и думал: «Не верю. Она – ложь».
Но зверь орал: «НЕТ! Она настоящая! Чувствуешь запах?! Так пахнет твоя пара! Только твоя!»
— А вы, я смотрю, тут самый главный леший?
Я разрывался на части.
— Как ты здесь оказалась? – прорычал я безумным голосом.
— Впустите погреться? – пискнула она, глядя на меня снизу вверх. – А то я тут, кажется, немного заблудилась.
Я хотел сказать: «Убирайся. Пока я не сделал тебе больно. Пока зверь не вырвался на свободу. Пока я не поверил в эту ложь».
Вместо этого я шагнул в сторону и пропустил её в дом.
Она прошла мимо. Маленькая, мокрая, пахнущая дождём, лесом и страхом. И этим запахом.
Её кожа пахла домом. Как будто она всегда была моей.
Зверь внутри выл от счастья.
Я возненавидел каждую секунду.
* * *
В доме она остановилась посередине гостиной и замерла, оглядываясь.
Вода с её куртки стекала на пол.
На мой идеально чистый пол. На пол, который я собственными руками мыл вчера три часа, потому что не выношу бардак.
Я закрыл дверь. Повернулся. И увидел, как она хромает.
И тут зверь снова включил режим истерики.
«Она ранена! Ей больно! Помоги ей, спаси! Срочно!»
Человек пытался сопротивляться. Но зверь был сильнее.
Я подошёл к ней, схватил в охапку и, игнорируя её писк, донёс до дивана и бросил на него.
Аккуратно бросил. Ну, насколько я вообще умею аккуратно.
Наверное, она приложилась спиной посильнее, чем надо.
— Эй! Ты чего?! – заорала она, вскакивая и глядя на меня в ужасе.
Я почуял её страх.
Такой резкий, кислый запах. Неприятный.
От него зверь внутри заскулил, что я, идиот, напугал свою пару, я плохой, должен извиниться, принести подарок, убить мамонта, ну давай уже!
Я сделал глубокий вдох.
Не думал я, что волки так по-кретински сходят с ума из-за своей пары.
— У тебя с ногой что-то, – проворчал я. – Я хотел сократить твой путь до дивана.
Она округлила глаза. Смахнула воду с лица.
С её волос всё ещё текло, и на моём диване (кожаный, чёрный, итальянский, между прочим) уже образовалась мокрая лужа.
— Офигеть у тебя манеры, – прошептала она. И вдруг, как ни в чем не бывало, представилась: – Кстати, меня зовут Катя.
Катя.
Имя упало внутрь и зазвенело.
Катя. Маленькая Катя.
Моя Катя.
Зверь свернулся калачиком и замурлыкал. Хотя волк не может мурлыкать. Но, как ни удивительно, смог.
— Сядь, – сказал я жёстче, чем надо. – Покажи, что с ногой.
— А представиться сначала? – огрызнулась она.
— Зачем?
Она фыркнула. Так забавно, что я чуть не улыбнулся.
Чуть не улыбнулся! Я! Который не улыбался!
— Ну, знаете, есть такой этикет, – она села на диван, задрала штанину. – Принято говорить «меня зовут так-то», прежде чем бросать людей на мебель.
Я опустился перед ней на корточки и посмотрел на ногу.
Лодыжка распухла.
Красная, горячая.
Вывих, причём сильный. Плюс растяжение.
Если бы она была моей... если бы она была под моей защитой, я бы не допустил подобного.
Я бы уберег.
Я бы...
СТОП.
Она не моя. Она не может быть моей. Это иллюзия. Просто проклятие.
Я заставил себя сосредоточиться на её ноге.
Аккуратно провёл пальцами по лодыжке, проверяя кости. Целы. Хорошо. Обычный вывих. Холод, покой, зафиксировать.
Она сидела тихо. Смотрела на меня. Я чувствовал её взгляд кожей.
Потом она отвлеклась от меня и рассматривала мой дом.
Я видел, как её взгляд бегает по гостиной.
— Ого, какая крутая берлога, – выдохнула она. –Ты случайно, не Джеймс Бонд?
Я поднял голову.
— Чего?
— Ну, – она обвела рукой комнату, – камин, кожаный диван, оружие на стене. Прямо как у супершпиона. Только девушки голой в джакузи не хватает.
— Джакузи на втором этаже, – ответил я машинально.
Она поперхнулась.
— А ты, я смотрю, с юмором.
— Я не с юмором.
Она смотрела на меня и, кажется, пыталась понять, шучу я или реально социопат.
Я и сам не знал.
Потому что в этот момент зверь внутри меня затих. Принюхался. И выдал новую порцию безумия:
«Она голодная. И сильно замёрзла. Устала. Накорми и уложи отдыхать. В свою постель. Рядом с собой. Навсегда».
— Чёрт, – сказал я вслух.
— Что? – испугалась она.
— Ничего. Сиди здесь.
Я встал, подошёл к бару, достал лёд. Завернул в полотенце. Вернулся и приложил к её ноге. Она вздрогнула от холода, но не убрала ногу.
— Держи. Час не снимай. Потом перевяжу.
— Спасибо, – тихо сказала она.
И посмотрела на меня так... так, что у меня внутри всё перевернулось. С благодарностью, интересом и каким-то дурацким теплом, которого я никогда е видел в женских глазах.
Потому что женщины, с которыми я спал, смотрели иначе. Похотливо. Оценивающе. А эта смотрела просто...
— Слушай, – она поудобнее устроилась на диване, прижимая лёд к ноге. – А ты всегда такой гостеприимный? Или только перед полнолунием?
И нервно хихикнула.
Я замер.
Полнолуние.
Оно через три дня.
Если она не уйдёт до полнолуния, я превращусь. А она будет рядом…
— Тебе нужно позвонить? – спросил я, игнорируя её глупый вопрос. – Сообщить, что ты жива. Спутниковый телефон сейчас принесу.
Она вздохнула.
— Да… Надо сообщить… Мой телефон утонул в болоте. Красиво утонул, с пузырьками.
— Зачем ты вообще сюда припёрлась?
— Искала город, – она пожала плечами. – Город Семи Ветров. Легендарное городище шаманов. Я историк, этнограф. Реставратор. Короче, копаюсь в старом дерьме.
— Здесь нет никакого города, – сказал я резко. – Никогда не было.
Она удивлённо подняла бровь.
— А ты откуда знаешь?
— Я хозяин этой земли, – ответил я. – И я знаю всё, что здесь было и есть. Города нет. Забудь.
— Странный ты, – протянула она. – Ладно, хозяин, как тебя звать-то? А то неудобно, ты меня лечишь, а я тебя мысленно «лешим» называю.
— Олег.
— Олег, – повторила она. И улыбнулась.
У неё была красивая улыбка. Тёплая. И чёртовы ямочки на щеках.
Зверь внутри растаял и потёк лужицей умиления.
— Красивое имя. Древнее. Княжеское, – произнесла она.
— Ты всегда так много болтаешь?
— Ты всегда такой бука? – парировала она.
Мы смотрели друг на друга.
Дождь хлестал в окна.
Камин потрескивал.
Её запах заполнял комнату, дом, мою голову, мою душу.
Я должен был её выгнать. Сейчас. Пока не поздно.
Но вместо этого я спросил:
— Есть хочешь?
Она просияла.
— О, боже, да! Я с утра не ела! Готова даже сама всё приготовить, если вдруг ты не можешь или тебе лень! Кстати, я потрясающе готовлю! Например, могу макароны отварить…
Я не выдержал. Уголок моего рта дёрнулся вверх.
— Сиди. Я сам. И разденься, а то простудишься.
Я пошёл на кухню, а она осталась на диване, маленькая, мокрая, чужая. И моя одновременно.
Достал рагу из холодильника и попытался не думать о том, какие её волосы на ощупь.
Не получилось...