- от VictoryCon
Задайте ставший уже банальным вопрос: «Кто в России самый русский итальянец?», и вам, не сомневаясь, ответят: «Конечно, дирижер и музыкант Фабио Мастранджело!» За всю Россию говорить не будем, но наш прекрасный город еще со дня основания навеки соединен с гением великих итальянских зодчих, художников, артистов. Что-то, безусловно, роднит уроженцев жаркой южной страны и жителей сумрачной «Северной Венеции»: обостренное восприятие красоты, чистое вдохновение, бьющееся в душе как свеча в бездонной темноте ночи, особый взгляд на мир с его пленительными красками и звуками?
Как бы то ни было, Петербург полон воспоминаний о гениях былых времен, оставивших свои имена в названиях и великолепных творениях, создавших неповторимый, необыкновенно гармоничный облик прекрасного города.
Позволю себе процитировать Юрия Зинчука, ведущего программы «Пульс города»: «Мы — самый искусственный город на земле. Его создавали как какое-то художественное произведение, как музыку. Но эту музыку писали не отдельными нотами, а целой партитурой, то есть как звучание единого мощного оркестра. Или, говоря на языке зодчих, как единый архитектурный ансамбль. И избитая фраза «архитектура – это застывшая музыка» для Петербурга – не стереотип, а реализованный из гранита на берегу болота художественный замысел. Трезини, Растрелли, Монферран, Тома де Томон, Леблон, Воронихин – список бесконечный. И это всё – величайшие композиторы неповторимой симфонии в камне, имя которой – Санкт-Петербург. И один из этих «композиторов» — Карл Иванович Росси». Гений, появившийся на свет 250 лет тому назад.
Почти всю жизнь посвятивший Венеции Северной, он родился в Венеции южной, в семье, не чуждой искусству. Правда, о его отце — венецианском кавалере Джованни де Росси достоверных сведений до сих пор не найдено, а вот матушка — Гертруда Аблехер из Мюнхена была известной танцовщицей, что, конечно, определило бродячий образ жизни семьи, тем более, что отчимом юного Карла стал выдающийся танцовщик, автор балетов и хореограф Шарль Ле Пик, обласканный вниманием лучших европейских трупп и, по словам его учителя Жана Новерра, «доведший свое искусство до совершенства». Однако, Ле Пик был не просто талантливым танцовщиком, но и своего рода реформатором, сменившим несколько вычурную манеру, типичную для стиля рококо, на более естественную и живую. Творческая атмосфера в Парижской опере, куда переехало итало-немецко-французское семейство, была непростой: непривычные взгляды Ле Пика и Новерра не находили понимания как у многих танцоров, желавших работать в устоявшихся рамках, так и у театральных завсегдатаев. Мать будущего архитектора и его отчим задержались в Париже ненадолго, затем их сманил туманный Альбион, а уже в 1787 году в жизни юного Карло возник Петербург.
Казалось, творческая семья причалила, наконец, к надежной гавани, и путешествиям по подмосткам Европы пришел конец: родителям Карла Росси благоволил император Павел I— от него семья получила в дар земельный участок в Павловске. Карло с 1788 года постигает науки в известной немецкой школе Петришуле, заведении, в высшей степени почтенном и, к слову, благополучно процветающем и поныне.
Его императорское величество как нельзя более удачно выбрал место для своего подарка: в это время архитектор Винченцо Бренна возводил там новый дворец для императора. Швейцарец по происхождению, взращенный на классическом искусстве Вечного города, не обойденный вниманием польского магната Станислава Потоцкого, а также знакомец Павла еще с тех времен, когда Павел был цесаревичем, Бренна обладал и зорким внимательным глазом, который сразу приметил, как отменно рисует отпрыск танцующей семьи.
Он взял еще совсем юного Росси в ученики, а затем и в помощники. Жизнь ясно и четко проложила путь юному дарованию: в 1795 году Росси поступил на службу чертёжником в Адмиралтейское ведомство. К слову, отчётные чертежи печально известного Михайловского замка, возведенного по проекту Бренны в стиле романтического классицизма, выполнены рукой Росси.
Ну, а затем, как бы ни было это грустно, в искусство вмешалась политика: в прекрасном «замке на воде» был убит император Павел I. Бренна получил отставку и уехал из России. Вместе с ним в путь отправился и молодой Росси. Надо сказать, времени даром он за границей не терял, учился во Флорентийской Академии. И вернулся в Петербург, вдохновленный, полный новых идей и готовности воплощать их в жизнь. Готовность вылилась в амбициозный проект — план переустройства набережной Адмиралтейства. Но высшие инстанции сочли его легкомысленным, а Росси — недостойным звания архитектора и отправили слишком шустрого юношу на Императорский фарфоровый завод, где он проработал художником два года. Росси и там показал себя человеком, полным самых разнообразных талантов и создал ряд замечательных проектов декоративных ваз и настольных приборов в «бренновском стиле», предвещающем русский амир. Однако, талант вдохновенного итальянца все же был признан — он получил звание архитектора!
В августе 1808 года у Росси случились небольшие «московские каникулы»: его откомандировали в Первопрестольную. К сожалению, следов его пребывания там не сохранилось: церковь Святой Екатерины Вознесенского монастыря в Кремле и деревянный театр на Арбатской площади уничтожил тот самый пожар, случившийся в охваченной пламенем войны 1812 года Москве.
Ну а Росси вернулся в Петербург.
В 1816 году судьба счастливо соединила его жизнь с жизнью одного русского душой, но испанца по происхождению — Августа Бетанкура, учёного, генерал-лейтенанта русской службы, архитектора, строителя, инженера-механика и одного из организаторов транспортной системы Российской империи, которого к тому времени на русский манер уже величали Августом Августовичем. По ходатайству Бетанкура Росси был назначен членом Комитета строений и гидравлических работ, но, что, быть может, еще важнее, Бетанкур сумел соединить в творческий союз, несмотря на очень разные профессиональные предпочтения, Росси и архитекторов Антуана Модюи и Василия Стасова.
Великий союз, о котором живописец и искусствовед Игорь Грабарь писал: «Два товарища, Стасов и Модюи, имели, несомненно, большое влияние на Росси, или, вернее сказать, все трое воспитывали друг друга. Тяжелый Стасов, непреклонный классик и поборник строгих правил и насильственного приведения к одному строго классическому виду всех фасадов города, Модюи — хитроумный прожектер, которому принадлежат все идеи обработки улиц и площадей города, смелые идеи пробития улицы до Чернышова моста и устройства площади перед Аничковым дворцом, пробитие Михайловской улицы и целый ряд других проектов городского благоустройства, и гениальный исполнитель этих идей — Росси, образовали род триумвирата».
По дороге из Москвы в Петербург Росси заехал в Тверь, где занялся перестройкой путевого дворца для сестры Александра I Екатерины Павловны. Екатерина Павловна работой осталась очень довольна, Росси обласкала и не преминула порекомендовать его своему венценосному брату — к званию «архитектор» прибавилось весьма приятное определение «придворный».
В то время острова вокруг Петербурга почти не были застроены, в том числе и ныне любимый горожанами и приезжими Елагин остров. В свое время у графа Орлова его выкупил император Александр I, заботясь о матушке, вдовствующей императрице Марии Федоровне, которая по слабости здоровья уже не могла ездить в Павловск. Ей требовалась летняя резиденция поближе к городу. Вот ее и поручили Карлу Росси, который занялся резиденцией с присущими ему рвением, опытом и обстоятельностью — ему на тот момент шел уже 43-й год… Росси учел все, вплоть до привычек Марии Федоровны. Так, вдовствующая императрица любила, чтобы на ночь ей читали вслух — и архитектор просчитал акустику помещений дворца. Ну, а смету составил с небывалой дотошностью — указал ровно 1 587 632 рубля 40 копеек — и не выходил за ее пределы ни на копейку. Помимо дворца было учтено все, для того чтобы Мария Федоровна могла проводить лето в приятности и удобстве: павильон на пристани, кухонный флигель, оранжереи, конюшенный корпус. Дворцовый парк был открыт для посещения «хорошо одетой публики», и Росси построил в нем музыкальный павильон, где по праздникам играл оркестр.
Меж тем, младшему брату императора Александра I, Михаилу, исполнился 21 год. Его императорское величество задумал истинно царский подарок — решил построить для него дворец: на эти цели выделили девять миллионов рублей, а по ходатайству все того же Бетанкура поручили его Росси. Хотя, строго говоря, идея постройки принадлежала Павлу I. Император после рождения младшего сына, которому не суждено было получить трон, приказал ежегодно откладывать денежные суммы для строительства дворца, «дабы сын, достигнув совершеннолетия, по крайней мере, мог жить по-царски». Для подъезда к дворцу от Екатерининского канала до Фонтанки Росси проложил еще одну улицу— Инженерную. Работа над самим дворцом длилась шесть лет. Комиссия торопила архитектора — принципиальный Росси в ответ писал гневные письма. Требования комиссии переходили границы разумного: например, двум живописцам поручалось за полтора месяца расписать потолки во всех залах дворца, длина которого составляла 105 метров!
Дворец был открыт и освящен 30 августа 1825 года. Принимал «подарок» сам император Александр I, остался доволен и наградил архитектора орденом Святого Владимира 3-й степени и бриллиантовым перстнем. Жизнь непредсказуема: уже спустя четыре месяца Росси оформлял церемонию прощания с почившим императором Александром I, над эскизами которой он работал даже в день, когда произошло восстание декабристов.
Вообще, бури и катаклизмы, сотрясающие нашу страну всегда, испокон веков, постоянно вторгались в созидательную жизнь Карла Ивановича, как уже звали тогда признанного своим итальянского архитектора. Когда Росси начал работать над Михайловским дворцом, вышло распоряжение императора о возведении правительственных зданий на Дворцовой площади, Александр I, не колеблясь, поручил столь важное дело зарекомендовавшему себя архитектору. На закладной доске значилось: «Учинена закладка строению на площади для приведения оной в правильность». Зимний дворец, однако, должен был остаться центром композиции.
Площадь, бывшая некогда Адмиралтейским лугом, имела свою бурную историю: сначала здесь располагался Морской рынок, на котором можно было купить продукты питания, сено, ткань, дрова. Императрица Анна Иоанновна проводила здесь грандиозные народные гулянья за государственный счёт. На месте Дворцовой площади взрывали фейерверки, пили из больших винных фонтанов и жарили огромные туши быков, а приготовленное мясо раздавали простому народу. Потом луг стали использовать для разведения зайцев. Охота на них была строжайше запрещена, а провинившихся наказывали плетью. И лишь с возведением Зимнего дворца восточная часть Адмиралтейского луга стала называться Дворцовой площадью, луг превратился в стройплощадку, которая одновременно предназначалась для строевых учений воинских частей. Здесь по-прежнему проводили праздники. Так летом 1766 года на Дворцовой площади состоялось подобие средневекового рыцарского турнира — знаменитая Петербургская Карусель. Пришедший к власти Павел I не любил Зимний дворец и проводил много времени в Михайловском замке, поэтому благоустройство площади остановилось на неопределённый срок. Территория стала приобретать привычный вид лишь при Александре I.
Быть может, именно здесь, как нигде, проявился гений Росси, необыкновенно чутко уловившего широту истинно русской, искренней, беспокойной души. Карло Росси проявил себя художником необычайного размаха. Рядом с его постройками — широко развёрнутыми колоннадами и мощно перекинутыми арками, всё остальное выглядит робкой стилизацией. Там, где тот же Кваренги старательно компоновал фасады по образцам античного Рима или Греции, Росси смело перекраивал целые кварталы, иногда безжалостно ломая то, что совсем недавно сделали другие архитекторы. Он расположил центральную арку Главного штаба напротив въезда в императорскую резиденцию: и вся площадь как бы развернулась к Зимнему. Два крыла здания, правда, получились разной длины, но и эту проблему Росси решил, зрительно выровняв западное и восточное крыло рядами колонн.
Через шесть лет после начала строительства архитектор начал работать над Триумфальной аркой — технически самой сложной частью проекта, но — в Таганроге скончался Александр I, а столицу потрясло восстание декабристов. Новый император Николай I, удостоивший Росси аудиенции, проект арки одобрил, лишь немного скорректировав. Над аркой Главного штаба Росси планировал установить две женские скульптуры, держащие в руках герб. Композицию через несколько лет установили на здании Сената и Синода, а для Дворцовой площади Николай предложил колесницу с богиней Никой, запряженную шестеркой лошадей. Росси предстояло решить сложнейшую инженерную проблему: поставить на арку скульптурную группу весом 80 тонн. Идею решения предложил инженер Матвей Кларк: каркасы фигур отлили из чугуна, а остальное покрыли тонкими медными листами, что позволило уменьшить общий вес конструкции в пять раз.
По мнению искусствоведов, феномен Росси, и поныне приводящий в состояние потрясенного восхищения и придающий Северной столице уникальный, не сравнимый ни с одним городом мира облик, заключается в том, что «в отличие от многих русских и европейских современников, Росси во всех крупных городских ансамблях стремился к объединению различных по функциям и планам зданий в единый фасад, создавая тем самым эффект цельной «скульптуры», как бы обозреваемой изнутри. Поэтому ансамбли Росси воспринимаются гигантскими интерьерами под открытым небом!» Ну, а Александровская колонна в центре площади, созданная по проекту Огюста Монферрана через четыре года после возведения арки Главного штаба, создала заключительный аккорд в архитектурной «музыкальной» композиции гениального Росси. Кстати, внешне арка выглядела очень хрупкой, и Николай I усомнился в том, что сооружение не рухнет в первый же месяц. Согласно легенде, Росси заверил царя, что после окончания всех работ он лично поднимется на вершину арки: если она упадёт, то и сам зодчий погибнет. Росси выполнил своё обещание. Вместе с рабочими он поднялся на самый верх и, стоя у колесницы Победы, помахал Николаю рукой. Сомнения императора были развеяны.
Арку открыли 28 октября 1828 года. Росси наградили медалью и выдали 100 тысяч рублей на покупку дома, однако архитектор им не обзавелся: все деньги ушли на оплату долгов.
Параллельно с ансамблем Александринской площади Росси с 1829 года работал над еще одним масштабным проектом. Здание Сената в Петербурге в то время располагалось на углу набережной и Петровской площади, там, где сейчас стоит Медный всадник. Здание Синода ютилось на противоположном берегу Невы. Император счел, что столь представительным институтам необходимы соответствующие здания, и объявил конкурс. В приказе значилось: «Сделать сии по образцу Генерального штаба и придать им характер, соответствующий огромности площади». В конкурсе приняли участие все архитекторы Петербурга — кроме Росси. Император настаивал — зодчий в ответ отправлял прошения об отпуске. Тут надо сказать, что столкнулись принципиальные характеры двух упрямцев: Росси не привык, чтобы ему указывали, а Николай I считал, что он, получивший образование инженера-фортификатора, и сам прекрасно разбирается в архитектуре. Но в 1829 году оба пришли, как сейчас говорят, к консенсусу, и архитектор подал свой проект, объединивший здания Сената и Синода в одно аркой. В 1835 году Сенат и Синод въехали в новое помещение.
Гений архитектора проявился не только при строительстве присутственных официальных зданий, долженствующих внушать почтительный трепет, или при возведении пышных дворцов, внушающих трепет иного рода — восторга перед изумительной красотой. На Александринской площади до 1827 года стоял деревянный театр, созданный по проекту уже известного нам Бренны. Петербург, как известно, не только Северная, но и Культурная столица: театрик не мог вместить всех, желающих приобщиться к высокому искусству Мельпомены. И Росси получил от императора заказ на строительство театра. Он приступил к делу с уже известным нам размахом, вдохновением и смелостью: архитектор не ограничился возведением театра, но предложил по-новому распланировать весь район от Фонтанки до Невского проспекта — и в итоге получился совершенно невероятный ансамбль Александринской площади: с театром, новым зданием Императорской Публичной библиотеки и двумя корпусами, образовавшими Театральную улицу.
Вместе с инженером Матвеем Кларком архитектор разработал уникальные металлические конструкции перекрытий нового театра. Комиссия в новаторство не поверила. Строительство остановили. Тогда Росси написал письмо министру Императорского двора, князю Волконскому, человеку вдумчивому и осторожному, риск не одобряющему: сперва построили модель, которую подвергли испытаниям с нагрузкой. «В случае, когда бы от устройства металлических крыш произошло какое-либо нещастие, то в пример для других пусть тот же час меня повесят на одной из стропил театра», — пообещал Росси. Перекрытия выдержали испытания с блеском, и в апреле 1828 года началось строительство театра. Росси создавал особенный театр: все в нем было функционально и логично. Например, именно под самой крышей разместил цех декорациями, чтобы они могли спускаться как на лифте. К слову, каменный театр вообще не должен был здесь появиться: прямо под ним – подземная река, рукав Фонтанки. Но Росси нашел решение, предложив строить по венецианской технологии – на деревянных сваях.
Дотошный Росси в чертежах прорисовал все — от мебели и фонарей до узоров на ограде сквера и цвета обивки театральных кресел. Театр вмещал 1700 зрителей: он так спроектировал коридоры, проходы и 10 лестниц, что после спектакля здание быстро освобождалось. После окончания строительства Росси выплатили гонорар, а также отдали одну из лож в пожизненное пользование. Ее он потом сдавал — чтобы найти деньги.
Одиннадцать площадей и двенадцать улиц в центре города застроены по проектам Карло Росси. Создавалось ощущение, что Санкт-Петербург при нем возводится заново: итальянский архитектор обнаружил особенный дар к соединению совершенно разных традиций. Чуткий гений Росси пытался создать не просто русскую разновидность ампира, а некий «сверхстиль», гибкий и разнообразный: в результате ранних опытов, в том числе с «русским» и «готическим» стилями, Росси обрёл пластическую свободу, вылившуюся в особенную дерзость композиционного мышления и «развернул собственный итало-русский ампир на огромных пространствах ещё незавершённого центра Санкт-Петербурга».
После завершения этого грандиозного проекта Росси отошел от дел. Он не желал принимать участия в придворных интригах, прежде всего «дорожа честью художника и незапятнанной своей репутацией». «Никогда интерес не был побудительной для меня причиной в выполнении каковых-либо поручений, но единственно долг службы», — писал Росси князю Долгорукому в 1828 году.
Не мог и не хотел он работать и с частными заказами, он — прокладывающий новые улицы, возводивший дворцы и меняющий облик городов.
Росси подкосила смерть старшего сына. Александр пошел по стопам отца и был подающим надежды архитектором, но скончался от чахотки. Вскоре ушла из жизни и жена. У Карла Росси остались десять детей: шестеро своих и четверо приемных. В 1849 году его позвали для реконструкции Александринского театра, но, по некоторым свидетельствам, он подхватил холеру именно там и вскоре умер — в полной нищете и забвении 18 апреля 1849 года на 74-м году жизни в маленькой квартире в Петербургской Коломне, куда переехал ввиду крайней нужды. Вот такой парадокс: великий Карл, создавший тот Петербург, который мы знаем, любим и восхищаемся, жил и умер в нищете: семья была не в состоянии даже самостоятельно оплатить его похороны. В соответствии с высочайшим распоряжением, он был похоронен за счёт казны на Волковском лютеранском кладбище, в 1940 году останки были перенесены в Александро-Невскую лавру.
А, собственно, парадокс объясним: упрямо стоявший на страже своих принципов Росси не уступал никому, невзирая на чины и звания, и император Николай I входил в число его оппонентов. Всю жизнь творя в России, он говорил по-итальянски и предпочитал общаться в узком кругу соотечественников. Только незадолго до смерти Росси принял российское подданство, чтобы обеспечить пенсией детей. К слову, ему за проект Сената и Синода не заплатили ни копейки. Великий Карл служил — не прислуживал. Не был обласкан вниманием сильных мира сего, и талант его не имел соответствующего признания.
Но — назовем вещи своими именами — и ныне Карл Росси все-таки не получил того, что причитается ему от благодарных потомков. Да, именем Карла Росси названа улица Петербурга, в 2003 году бюст Росси установлен на Манежной площади, его бронзовый бюст (копия скульптурного портрета, хранящегося в Русском музее) появился в Саду скульптур в Михайловском саду, скульптура архитектора включена в группу «Зодчие Санкт-Петербурга», установленную в 2011 году в Александровском парке. Ну, и в 2022 году бюст архитектора открыли в Каретном коридоре Александринского театра. Событие приурочили к 190-летию здания.
Но разве не заслуживает человек, «перекраивавший» города и так много сделавший для города, которому он посвятил жизнь, вдохновение, свой неизмеримо огромный талант, того, чтобы скромные бюсты преобразились в великий памятник, достойный великого человека?…
Елена Шарова