В нем говорится о беде, в которую попал независимый книжный магазин, вынужденный сжигать книги (1970-е годы!), и о кратком, но от этого не менее ужасном тюремном заключении его хозяев. Грустная и одновременно обнадеживающая книга о семье, пережившей времена диктатуры и породившей замечательного писателя, живущего сейчас в Гранаде.
«Тетя Сильвия и ее немецкий муж Петер владели маленькой книжной лавкой на улице Аскуэнага, на углу с Санта-Фе. Посетители заглядывали к ним, разговаривали с дядей и тетей о книгах, пили кофе. Незадолго до событий, о которых пойдет речь, в подсобке сожгли кое-какие издания, запрещенные Министерством образования и культуры: от Фрейда до Фромма, от Паулу Фрейре до Сент-Экзюпери, включая Родольфо Уолша, Гризельду Гамбаро и Мануэля Пуига. Огонь оказался надежнее мусорных баков, ведь портеньо – народ наблюдательный, и мусор в конце концов мог обрести новых хозяев. Удивительно, но лавка тети с дядей называлась “Шах книге”. Эта неуклюжая метафора оказалась весьма ироничной.
После государственного переворота 76-го года генерал Видéла объявил террористами не только тех, кто закладывал бомбы, но и тех, кто распространял идеи, чуждые западной христианской цивилизации. Поэтому приходилось сжигать книги, а затем смачивать пепел и хорошенько перемешивать: буквы стираются с трудом. Рассказывали, что по ночам какие-то типы на “Форде Фалкон” обыскивают книжные магазины. Причем марксистскими изданиями они не ограничивались и вполне могли прихватить эссе о кубизме за вероятную апологию режима Кастро или классику вроде “Красного и черного” за возможные анархистские посылы. Забрать могли и самих владельцев магазина. Многие были наслышаны о подобных случаях. Но подробностей никто не знал, да и, в конце концов, почему с нами что-то должно случиться, мы же ничего такого не сделали. Да только вот некоторые постоянные посетители внезапно переставали появляться.
Тетя Сильвия, совмещавшая работу в книжном с непостоянными архитектурными проектами, только-только забеременела. Мама (им с папой тоже пришлось уничтожить кое-какие книги и брошюры у нас дома на улице Фицрой) только-только родила меня. А в Кордове, ровно за девять месяцев до моего рождения, Третий армейский корпус устроил коллективное сожжение изъятых книг: полыхали во всей славе Пруст, Гарсиа Маркес, Неруда и прочие возмутители спокойствия. И в самый разгар государственного переворота мои родители и дядя с тетей решили завести детей. Не знаю, можно ли назвать это парадоксом. Родятся новые жизни и все станет лучше. Им в это верилось. Им необходимо было в это верить. Пока “Форд Фалкон” не припарковался у дома тети с дядей.
На следующий день трубку они не взяли. Двери “Шаха книге” остались закрыты. Тетя Понни, придя к сестре домой, обнаружила квартиру в полнейшем раздрае. На полу валялись ящики и книжные шкафы, кресла были перевернуты вверх тормашками. Дедушка Марио и бабушка Дорита отдыхали тогда в Барилоче. Уговаривая их побыстрее вернуться домой, родители соврали, что у тети Сильвии проблемы с беременностью. Дедушка Марио, как полагается хорошему отцу, притворился, что верит, но как хороший врач не поверил ни на секунду. Они с бабушкой Доритой первым же рейсом прилетели в Буэнос-Айрес. О дочери все еще не было никаких вестей.
У бабушки Дориты случился нервный срыв. Дедушка Марио несколько часов просидел на диване как истукан. Отец все звонил и звонил по телефону. Мама ходила на репетиции, меняла мне пеленки и прокуривала себе все нервы. Я, как обычно, не плакал.
Объехали больницы и полицейские участки. День пролетел быстро. Они отказывались верить. На следующее утро все шло своим чередом. На репетициях в театре “Колон” звучали симфонии и легкие шаги балерин. В больнице у Марио принимали больных и отпускали здоровых, а в казармах дела обстояли ровно наоборот.
На следующий день мой папа и дедушка Марио встретились с немецким консулом, чтобы попросить того походатайствовать и справиться о дяде. Его фамилия Шульце, Петер Шульце, твердили они консулу, словно какую-то мантру. Консул, как и любой на его месте, обещал попытаться. Мама ходила на репетиции и прокуривала себе все нервы. Дядя с тетей указали наш адрес как место прописки, поскольку постоянного места жительства у них пока не было. Но ведь к нам прийти не могут. Или могут? У меня ни с того ни с сего начался понос. Когда мама позвонила рассказать о происходящем дедушке Хасинто и бабушке Бланке, те никак не могли взять в толк. Но разве они в чем-то замешаны? – допытывались дедушка с бабушкой. Многие задавали тот же вопрос.
Отец вместе со своей второй сестрой, тетей Понни, изучили все оставшиеся контакты. В записной книжке у дяди и тети обнаружился номер некой экс-депутатки, жившей неподалеку от книжного, на улице Ареналес. Cеньора экс-депутатка обладала тремя выдающимися качествами. Она была племянницей полковника ВС, соратника генерала Виолы. Вероятно, входила, извиняюсь за оксюморон, в число светлых умов диктатуры. А также являлась постоянной покупательницей “Шаха книге”. Она обожала покупать там книжки с картинками для своих дочерей, и те читали, растянувшись на полу прямо в магазине. Папа с тетей Понни только пару раз видели ее лично, но терять было нечего. Они позвонили и договорились о встрече.
Пугающе накрашенная сеньора экс-депутатка приняла гостей как нельзя более радушно. Так они же день-деньской торчат в магазине! удивилась она, что же они могли натворить! Отец и тетя Понни ей поддакивали. А они, случайно, ни в чем подозрительном не замешаны? вдруг предположила экс-депутатка. Отец и тетя Понни отрицательно замотали головами. Она поспрашивала еще. Хотела вызнать кое-какие детали. Принялась размышлять вслух. Тетя Сильвия еврейка по происхождению, кхм, ясно; в семье имеются социалисты и даже не один; но она замужем за немцем, так что это может быть на руку. Выпив кофе с печеньем и не выходя из комнаты, добросовестная экс-депутатка сняла трубку, по памяти набрала номер и попросила позвать полковника. Дожидаясь ответа, она ободряюще улыбнулась гостям. А затем произнесла:
— Дядя, это я. Ты не можешь проверить, нет ли у вас там Сильвии Неуман и Петера Шульце? С одной “н”. Нет, через “ц”. Ты прелесть, спасибо.
Прикрыв трубку ладонью, хозяйка бросила на них последний предупреждающий взгляд:
— Точно они ни в чем не замешаны, вы уверены?
Отец и тетя Понни распрощались с ней чрезвычайно учтиво, ощущая во рту тошнотворный привкус. Кофе был великолепен. В знак благодарности они пообещали принести цветы. Розы, конечно, розы.
Спустя пару дней тетя Сильвия и дядя Петер объявились с завязанными глазами в Палермских лесах.
Их привезли в фургоне с другими восемью-девятью людьми. Приказали досчитать до пятисот и только потом разрешили снять с глаз повязку. Лежа лицом вниз посреди рощи, десять полуголых незнакомцев шепотом считали до пятисот, вздрагивая от любого звука. Они знали, что их могут пристрелить еще до окончания этого бесконечного счета. Закончив ждать, они медленно постягивали повязки с глаз. Попытались сфокусировать взгляд. Переглянулись. И молча разошлись кто куда.
Судя по маршруту, проделанному туда и обратно, тетя Сильвия и дядя Петер пришли к выводу, что их держали в Рехимьенто-де-Патрисьос, одной из тайных тюрем. То есть они “исчезли” всего лишь в трех минутах от нашего дома.
Хотя во время учебы на архитектурном факультете тетя Сильвия какое-то время состояла в “Революционной коммунистической партии”, похитителей явно интересовало что-то другое. Во время допросов они беспрестанно называли имена совершенно ей не знакомых людей, связанных с “Монтонерос” <городские партизаны, боровшиеся с диктатурой>. Может, данные Сильвии они обнаружили в записной книжке кого-то, кто имел к ним какое-то отношение.
Моя тетя-архитектор большую часть времени отчаянно страдала от острой потребности и гнетущей невозможности сориентироваться в череде камер, пахнущих мокрым цементом. То была неощутимая пытка, чуть ли не единственная, которую оказалось невозможно предвидеть заранее. Ее держали с завязанными глазами и кандалами на ногах, из еды – только вода и прогорклый рис. Иногда она слышала – или ей казалось – как Петер ее зовет.
Во время пыток Сильвия узнала о своем теле много такого, чего предпочла бы не знать. Из главных неожиданностей – способность причинить себе боль: не всегда удары электродубинки оказывались болезненнее, чем удары головой или спиной о поверхность, к которой ее приковали. В какой-то момент это показалось ей откровением, хотя она толком не поняла почему.
В перерывах между попытками подремать на полу она неустанно отслеживала через крошечные прорези в повязке состояние своего нижнего белья, проверяла, нет ли крови. Как-то тете показалось, что она видит кровь, и она потребовала пустить к ней врача. Кандалы так и не сняли, вместо этого ее повели на звук приятного голоса. Голос задал ей несколько вопросов, ощупал и предложил таблетки. Почувствовав на ладони таблетки, тетя засомневалась. А вы точно врач? спросила она. Тогда мужчина схватил ее руку и потянул вниз. Сильвия пыталась сопротивляться, но он оказался сильнее. Она нащупала чьи-то лодыжки и такие же кандалы, как у нее самой. Да, дочка, вздохнул голос, я врач.
Пока тетю пытали, дядю заставляли смотреть. И не переставая спрашивали, какого черта немец умудрился заделать ребенка еврейке. Те типы вряд ли были в курсе, что баварский Кобург, родной город дяди Петера, стал к тому же первым местом во всей Германии, где к власти пришел мэр-фашист.
Прежде чем их отпустить, похитители посоветовали дяде с тетей далеко не уезжать, не общаться с определенными людьми и много чего другого, о чем дядя с тетей не захотели мне рассказывать. Сильвия и Петер так больше и не переступили порог своего дома. Они остановились у друзей. Пытаясь избегать многолюдных сборищ, они тайком принимали в гостях только самых близких. Дедушка Марио оказал им первую помощь. Он прослушал Сильвию и убедился, что его будущий внук твердо намерен родиться. Для более тщательного осмотра он отправил ее на прием к коллеге-гинекологу.
Гинеколог не заметил никаких отклонений, но признался, что не знает, как пытки могут сказаться на беременности. Подобные ситуации не входили в сферу его компетенций. На всякий случай он предложил тете сделать аборт. Та медленно ощупала живот, словно пытаясь прочесть его наподобие шрифта Брайля: какие сигналы успел уловить плод, сколько всего услышал, как глубоко добрались электрические разряды?
Доверившись интуиции, с замиранием сердца – точнее, уже двух сердец, тетя Сильвия решила рискнуть: они не могли полностью заковать ее, не могли украсть у нее хотя бы это.
Они с дядей в срочном порядке сделали паспорта и купили билеты на самолет. Собирая скудный багаж, Сильвия оставила любимое серебряное колье в подарок сеньоре экс-депутатке. Стал ли для тети тот мрачный жест благодарности спасительнице, соратнице их палача, повторным унижением? Или же, напротив, проявлением свободы?
Машина немецкого консульства отвезла дядю с тетей в аэропорт; другим семидесяти двум исчезнувшим немецким гражданам повезло гораздо меньше. Из соображений безопасности провожать никто не поехал. Билеты взяли туда и обратно. Дядя с тетей решили объехать латиноамериканские столицы, где у них были родственники и знакомые, посмотреть, что встретится на пути. Решать приходилось быстро: тетин живот был вместо календаря.
Сначала они съездили в Лиму, где Сильвия чуть не нашла работу в архитектурной сфере и где они ужасно устали от постоянно моросящего дождя. Через несколько недель они съездили в Кито, где жил кузен Уго и где они решили было остаться. Затем съездили в Боготу, но их хорошие друзья как раз собирались оттуда уезжать. После этого – на несколько дней в Сан-Хосе, где знакомый Петера работал пианистом в отеле на Площади демократии. Они ждали случая, знака, чтобы решить, где остаться. Сомневались, стоит ли пересекать Атлантический океан; может, предчувствовали, что оттуда возвращаются редко. Беременность шла своим чередом. Родись мальчик, его бы назвали Пабло, если девочка – Маленой. В итоге тетя с дядей обменяли билеты: может, лучше им уехать как можно дальше.
В Буэнос-Айресе вестей от них не было. На всякий случай общение стоило свести к минимуму. Бабушка Дорита, мой отец и несколько его друзей ликвидировали склад “Шаха книге”. Тут в лавку потянулись бывшие посетители. Одни изумлялись. Другие строили догадки.
Одним прекрасным майским днем 77-го года наша семья получила открытки из Мадрида: Сильвия и Петер добрались до Испании. Оставалось всего несколько недель до первых выборов после смерти Франко. Там, на исторической родине прадедушки Хуана Хасинто и бабушки Исабель, начали разрабатывать Конституцию. В Аргентине в то время ее даже не читали. Поэтому мой кузен Пабло родился в Мадриде. И поэтому он тоже по-своему аргентинец».
Книга «Однажды Аргентина» на сайте издательства.