Мой любимый, я пишу тебе, как раньше писала в Telegram, только теперь я не жду галочек. Я просто хочу, чтобы хоть где-то между строк ты был живым — не «200», не «без вести», не фамилией в списке, а собой. Моим.
Я всё ещё ловлю себя на том, что прислушиваюсь к подъезду. Стыдно признаться, но я до сих пор иногда думаю: сейчас ключ повернётся, ты зайдёшь и скажешь самым обычным голосом: «Я дома». И всё вернётся на место, как будто злая ошибка в документах наконец исправлена. Я понимаю головой, что так не бывает. Но голова у меня теперь — как чужая комната. В ней всё правильно расставлено, а жить там нельзя.
Я узнала. Понедельник, 16 февраля 26-го. Чужой мужской голос сказал это так, как говорят цифры, а не люди. Я потом долго смотрела на телефон, как на вещдок, и думала: почему он не обжёг мне ладонь? Почему не рассыпался? Почему мир не остановился хотя бы на минуту, чтобы дать мне собраться?
Я перестала спать. Мне кажется, сон — это измена. Будто если я усну, ты окажешься где-то совсем один, и я не услышу, если ты позовёшь. Я понимаю, как это звучит, но я правда так чувствую. Ночью я как будто стою на посту. Смешно: я никогда не умела ждать, а теперь вся я — ожидание, оставшееся без адресата.
Я перестала есть. Еда стала похожа на чужую жизнь: тарелка, ложка, привычные движения — будто на репетиции, где забыли дать смысл сцене. Иногда я заставляю себя проглотить пару ложек, и мне кажется, что я делаю это не для себя, а для тебя. Чтобы не исчезнуть раньше, чем успею сохранить тебя здесь — в памяти, в словах, в том, как я произношу твоё имя, когда никто не слышит.
Мне страшно, что я начну забывать детали. Не тебя — нет, тебя я не забуду. Но вот эти мелочи: как ты морщил нос, когда смеялся; как поправлял рукава; как упрямо ставил кружку на один и тот же угол стола. Я боюсь, что время украдёт у меня даже это, и тогда я останусь просто с болью, без твоего живого лица внутри.
Я иногда разговариваю с тобой вслух. Говорю «смотри», как будто ты рядом и можешь повернуть голову. Говорю «я пришла», хотя прихожу только из комнаты на кухню. И всё время ловлю момент, когда в голове тихо поднимается одна мысль: «Я хочу к нему». Я не делаю ничего — просто признаюсь тебе честно: она приходит. Потому что здесь пусто. Потому что без тебя воздух другой, жёсткий, как наждак.
Но знаешь что? Я попробую остаться.
Не потому что я сильная — я сейчас слабая, как никогда. А потому что я понимаю: если я исчезну, исчезнет наш дом, наши слова, наши маленькие смешные «потом», которые мы так и не успели. Исчезнешь и ты — второй раз, уже навсегда, без свидетеля. А я не хочу, чтобы тебя забрали окончательно.
Я не знаю, где ты сейчас — если «где» вообще уместно. Но если тебе доступно хоть что-то из моего мира, пожалуйста, дай мне знак, самый простой. Не мистический — я не прошу чудес. Просто чтобы однажды я смогла вдохнуть и не задохнуться.
Я обещаю: я буду носить тебя в себе так, чтобы тебе не было стыдно. Я буду говорить о тебе так, чтобы ты оставался человеком, а не номером. И если я когда-нибудь снова научусь спать и есть, я буду считать, что это не предательство, а моя попытка выполнить твоё последнее молчаливое «живи».
Я люблю тебя. Я не знаю, как теперь правильно заканчивать письма. Раньше я писала: «Жду». Теперь — всё равно жду. Только иначе. Твоя.