Наташа выронила губку, вода с рук капала на свежевымытый пол.
– Елена Павловна, что вы? – только и смогла выдохнуть она, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Какие деньги?
– Не прикидывайся шлангом, артистка! – свекровь швырнула на стол свою сумку и выхватила оттуда пустой конверт. – Здесь было двадцать тысяч! Моя пенсия! Я положила их в этот конверт и спрятала в шифоньере, под бельё. Ты была у меня в гостях. А сейчас пошла в магазин, а конверт пустой! Кто в доме был? Только ты!
Из комнаты вышел Борис, муж Наташи. Он был бледен, на лбу выступила испарина. Он переводил взгляд с матери на жену.
– Мам, подожди, может, ты сама куда-то переложила? – его голос звучал неуверенно, он мял в руках полотенце.
– Я, по-твоему, уже в маразме, да? Склероз у меня? – набросилась она на сына. – Я эти деньги специально для тебя откладывала, Боря! На хороший подарок! А твоя жёнушка... – она ткнула дрожащим пальцем в сторону Наташи, – решила, что ей они нужнее.
Наташа почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она посмотрела на мужа, ища защиты, но Борис отвёл глаза.
– Борь, – тихо сказала Наташа. – Ты же знаешь, я не могла. Мне завтра зарплату дадут, зачем мне её деньги?
– Знаю я, зачем! – снова завелась свекровь. – Сестре своей, Любке, хочешь отправить? У неё вечно то ремонт, то дети болеют. Свою семью не жалеешь, всё в родительский дом тащишь! Борис, ты слепой, что ли? Видишь, кто она такая?
– Я не брала! – голос Наташи дрогнул, в нём зазвенели слёзы. – Елена Павловна, зачем вы меня оговариваете? В доме, кроме нас, никого не было. Если деньги пропали, может, их кто-то другой взял?
Она сама не знала, зачем это сказала. В голове был лишь хаос и обида. Но взгляд свекрови стал ещё более колючим и... торжествующим.
– Кто? Я? – усмехнулась она. – Я свои же деньги украду? Или Борис? Он у меня мать не обворует. А больше никого и нет. Или ты хочешь сказать, что мы с Борей – воры?
Наташу словно окатили ледяной водой. Она вдруг очень ясно увидела ситуацию. Этот спектакль, эти крики, этот пустой конверт... Всё было слишком театрально. Елена Павловна не просто так пришла сейчас, когда Борис дома. Она пришла добивать.
– Вы... вы специально? – выдохнула Наташа, глядя прямо в глаза свекрови. – Вы хотите меня выставить воровкой. Чтобы Боря развёлся. Чтобы привёл ту... Ларису?
Лицо Елены Павловны на секунду дрогнуло, но она тут же взяла себя в руки.
– Ты ещё и обвинять меня вздумала? Ах ты наглая! – она заломила руки и повернулась к сыну. – Боренька, ты видишь? Она не только воровка, она ещё и хамка! Я для неё как родная мать старалась, пироги пекла, а она... Лариса – хорошая девочка, с высшим образованием, из приличной семьи. Не то что эта...
– Мама, хватит! – Борис вдруг ударил кулаком по столу. Чайная ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол.
В кухне повисла тишина. Свекровь замерла с открытым ртом, Наташа смотрела на мужа, боясь дышать.
– Боря, ты на кого кричишь? – ледяным тоном спросила Елена Павловна.
– Я сказал, хватит, – повторил он тише, но жёстче. – Наташа не брала денег.
– С чего ты взял? – глаза матери сузились.
Борис тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, будто снимая усталость.
– Потому что эти деньги... взял я.
Если бы в кухне разорвалась граната, эффект был бы меньше. Елена Павловна покачнулась и схватилась за край стола.
– Ты... что?
– Я взял, мама, – голос Бориса звучал глухо. – Я знал, что ты держишь деньги в шифоньере. Мне нужно было срочно закрыть долг. Я хотел тебе сказать, но... не решался.
Наташа смотрела на мужа и не узнавала его. Он всегда был мягким, нерешительным, маменькиным сынком. И вдруг такое.
– Ты... ты врёшь! – взвизгнула Елена Павловна. – Ты её покрываешь! Жалкий подкаблучник! Она тебя окрутила, ты из-за неё матери в глаза врёшь!
– Я не вру, – устало сказал Борис. Он подошёл к шкафчику, достал с полки папку с документами и вытащил оттуда четыре пятитысячные купюры. – Вот, держи. Я хотел сегодня же вечером положить обратно. Не успел.
Он протянул деньги матери. Та смотрела на них, как на ядовитых змей. Руки её дрожали.
– Ты... ты опозорил меня перед ней, – прошептала она, и в её голосе вдруг не осталось злости, только растерянность и горечь. – Я же для тебя... Я Ларису звала, думала, она тебя в люди выведет, а ты... Ты всё променял на эту нищенку.
Наташа стояла ни жива ни мертва. Она смотрела то на мужа, то на свекровь, и вдруг поняла страшную вещь: Борис знал. Он с самого начала знал, что мать затеяла. Может, не про деньги именно сегодня, но про её планы. И он... выбрал. Он выбрал её, Наташу.
– Мама, уходи, – тихо сказал Борис. – Иди домой. И Ларису эту... забудь. Не надо к нам больше приходить. Вообще.
Елена Павловна выпрямилась, гордо вскинула подбородок. Она посмотрела на сына с презрением, на Наташу – с ненавистью, от которой той стало холодно.
– Хорошо, – чеканя каждое слово, произнесла она. – Я уйду. Но ты запомни, Борис. Она тебя бросит, как только найдет кого побогаче. А я – мать. И мать я тебе одна. Когда она тебя пнёт, ко мне не приходи. Не приму.
Она резко развернулась и вышла, через секунду хлопнула входная дверь.
Наташа стояла, прижимая руки к груди, пытаясь унять дрожь. Борис подошёл к ней, обнял.
– Прости меня, – прошептал он ей в волосы. – Я знал, что она сегодня это устроит. Она мне ультиматум поставила: или ты, или Лариса. Я думал, она просто кричать будет... Не думал, что она до такого додумается.
– Ты... ты правда взял деньги? – еле слышно спросила Наташа.
– Нет, – Борис усмехнулся горько. – Я просто знал, что она не отступится. И не мог позволить, чтобы она тебя... чтобы ты думала, что я не верю тебе.
Наташа разрыдалась. Ей было жаль и себя, и Бориса, и даже эту несчастную женщину, которая только что потеряла сына из-за своей гордыни. Она прижималась к мужу и понимала: цена этого его выбора – двадцать тысяч рублей и покой. Но покоя больше не будет никогда. Война только начиналась.
Елена Павловна вернулась домой. Теперь вместо двадцати тысяч у неё сорок. Да, конечно, это деньги сына, ну пусть они лучше достанутся матери, чем этой вертихвостки.