ДЕВЯТАЯ РОТА
Девятнадцатая глава
Часть первая
На утренней вахте Колян, позёвывая после «выполнения срочного задания от второго механика», спустился к Лёньке, сидевшему на ящике с песком, тупо уставясь на водомерные стёкла котлов.
— Скоро подойдём к Анадырю. — Колян потянулся, разминая затёкшую шею.
— Когда? – встрепенулся от такого известия Лёнька.
— Слава богу, что не на нашей вахте, — поделился Колян, но, увидев Лёнькино удивление, пояснил: — Пусть лучше Вадик тут носится и клапана крутит, а мы спокойненько пообедаем да в люле хоря будем плющить.
— А когда всё-таки подойдём? – не отставал Лёнька от расслабленного Коляна.
— У кто ж его знает, когда? – поморщился тот. – Сказали, после обеда, а когда именно… Да бес его знает, — пожал плечами Колян. — Время мне не сказали.
— Так я выгляну на палубу? – Лёнька с надеждой, что Колян не откажет ему, посмотрел на важного начальника и пояснил: — Может, там что видно уже?
— А чё там может быть видно? – Колян посмотрел на суетливого курсанта и снисходительно обронил: – Вода как была водой, так водой и останется.
— А может, берега уже видны? – не отставал Лёнька от Коляна.
— Вряд ли, — безразлично ответил тот, осматривая водомерные стёкла котлов. — Рановато ещё. Но если хочешь, иди, — и, посмотрев на часы, напомнил: — Только здорово там не разгуливай, а то через полчаса надо вахту готовить к сдаче.
Этого хватило, чтобы Лёньку из котельной моментально смыло.
Но если волна с палубы медленно с шипеньем уходит через клюзы за борт, то Лёньку волна любопытства подхватила и вознесла к двери из котельной за пару секунд.
Открыв её, он в очередной раз с удовольствием отметил, что площадка блестит свежей краской и на неё приятно смотреть.
Мощный поток тёплого воздуха из машинного отделения подхватил дверь, и Лёнька с трудом удержал её, чтобы она полностью не распахнулась. Поток воздуха, пахнущий нагретым железом, как бы выталкивал Лёньку на палубу, обдувая спину, развевая полы рабочей куртки и беззастенчиво ерóша отросшие за лето волосы.
Поддавшись ему, Лёнька переступил комингс, шагнул на палубу и огляделся.
Здесь оказалось намного прохладнее, чем в котельной, поэтому ему пришлось поплотнее застегнуть куртку.
После сумрака котельного отделении, хотя оно достаточно освещалось люминесцентными и обычными лампами, ему невольно пришлось на некоторое время прищуриться. Конечно, северное солнце не такое яркое, как во Владивостоке, но от его света глазам всё равно стало больно. Через пару минут глаза привыкли к яркому дневному свету, и он заметил изменения, свидетельствовавшие о том, что судно приближается к берегу.
Вода уже не имела прежней прозрачности и бирюзово-синего цвета, как вчера, а приобрела светло-зелёный оттенок.
Насколько хватал взгляд, по правому борту расстилалась только эта зеленоватая мутная поверхность, и берегов с правого борта он не увидел. Тогда, обогнув трубу, вышел на левый борт и, прикрывая ладонью глаза от лучей солнца, с надеждой хоть что-нибудь обнаружить, принялся рассматривать морскую даль.
Берегов он и тут не разглядел. Тогда, воровато оглядевшись (а вдруг какое начальство обнаружит, что он покинул вахту?), поднялся на верхнюю прогулочную палубу, быстро прошёл в её носовую часть и, выглянув из-за ветроотбойника, пристально вглядываясь вдаль, продолжил высматривать долгожданные берега. Но их и впереди по курсу нигде не увидел.
Постояв некоторое время у носового ветроотбойника, от порывов пронзительного холодного ветра невольно передёрнул плечами и, быстро пробежав до знакомой двери в трубе, спуститься в тёплое котельное отделение.
Колян встретил его насмешливо.
— Ну и чё? – с ехидной улыбкой поинтересовался он. – Насмотрелся на берега? – На что Лёнька только утвердительно кивнул.
А что он мог сказать бывалому Коляну?
Лёнька уже несколько раз пытался поделиться с ним своими восторгами, но в ответ получал только насмешки да скептические замечания, касающиеся его восторженности. Поэтому внутри себя он решил, что Колян – это не тот человек, с которым можно делиться эмоциями и сокровенными мыслями. Колян в таких случаях только в очередной раз захочет показать своё превосходство, уже порядком надоевшее Лёньке. В другом случае, если бы это происходило не на судне, он послал бы самодовольного Коляна ко всем матерям, даже не известных ему ну, а в крайнем случае, отцентровал его наглую физиономию.
Но во всём всегда нужны трезвая мысль и холодный взгляд на создавшуюся ситуацию, как учил его тренер в училище. Лёнька всегда помнил его слова, что никогда не надо поддаваться всплескам эмоций. Надо научиться обуздывать их и находить единственно правильное решение, ведущее к намеченной цели. А если поддаться мимолётным слабостям и эмоциям, то ты заведомо поставишь себя в проигрышное положение и тогда победы тебе не видать.
Поэтому Лёнька на скептическое замечание Коляна не отреагировал, но тот всё равно подчеркнул свою значимость и бывалость.
— Ну а я тебе чё говорил? – с высокомерным видом посмотрел он на притихшего Лёньку, прижавшегося к тёплой поверхности обшивки котла, стараясь согреться. – Берегов нет, ветруган задувает. До подхода ещё часа три. Зачем морозиться? Давай-ка лучше принимайся вахту сдавать.
— Ага, — Лёнька согласно кивнул и, взяв веник, пошёл подметать плиты по котельному отделению и протирать и без того блестящие поручни трапов.
Как прошёл обед, Лёнька даже не заметил и, автоматически проглотив его, пристал к Василию с расспросами:
— Вась, а Вась, ты в прошлый приход Анадырь видел?
— Ну видел, — недовольно пробурчал Василий. – А что?
— Расскажи! — Лёнька с нетерпением уставился на Василия, у которого в глазах виднелась только койка, куда он намеревался прилечь.
— А чё тут рассказывать, — хмыкнул Василий. — Встали на рейде, пассажиров привезли и пошли дальше.
— И всё, что ли? – Лёнька с недоверием смотрел на Василия. – И ничего больше?
— А что больше? – равнодушно пожал плечами Василий. — Город как город. Стоит себе на крутом берегу. Но так, простым глазом, его подробно не разглядишь. Да! – что-то вспомнив, встрепенулся Василий. – Антенны там здоровенные, как паруса, на сопках были. Вот это я точно помню.
— Пойдём посмотрим, — не отставал Лёнька от Василия.
Поняв, что Лёнька от него не отстанет, Василий, как старый дед, поохал, покряхтел, но с койки поднялся.
— Ладно, — неохотно согласился он. – Пошли. Заодно и свежим воздухом подышим, а то Здор уже задрал. То тут мой, то там крась и сиди себе вечно в этом подвале, — и, пройдя к рундуку с верхней одеждой, раскрыл его, чтобы достать бушлат.
Увидев, что Василий с Лёнькой собираются на палубу, Серёга с Мишей присоединились к ним.
На пустынной прогулочной палубе парни, пристроившись у широких окон и, изредка перекидываясь замечаниями по поводу увиденного, рассматривали показавшиеся берега.
От берегов Камчатки, украшенных частыми островерхими вулканами, местный пейзаж отличался тем, что представлял из себя зализанные пологие сопки, покрытые какой-то невзрачной растительностью. На них то тут, то там просматривались зелёные пятна то тёмного, то светлого цвета.
— Что тёмного цвета – это стланики, — с видом знатока начал объяснять Миша, но тут же его скептическим замечанием прервал Серёга:
— А ты откуда знаешь, что это именно стланики?
— Дядька рассказывал, — весомо ответил Миша и продолжил: — А то, что светло-зелёное — это тундра. Дядька рассказывал, что берёзы там по пояс и, если туда сейчас пойти, то грибов там и ягод различных – немерено. Он рассказывал, что ягоду они собирали там специальными совками. Полчаса — и ведро полное.
— Ну, если так, то поверим, — согласился Серёга, пристально вглядываясь в очертания берега, на котором уже начали просматриваться какие-то постройки.
А берег имел свою особенность. Он сразу от воды поднимался крутым откосом, а дальше уходил в сопки с небольшим подъёмом к их круглым пологим вершинам.
По мере приближения к порту, судно постепенно начало сбавлять ход, что ощутилось по тому, как исчезла вибрация и стих натужный гул главных дизелей.
Здесь, в Анадырском лимане, вода потеряла былую прозрачность, которую имела перед входом в Анадырский залив и стала коричневого цвета, напоминая кофе, слегка разбавленный молоком.
Чем ближе судно подходило к Анадырю, тем больше вода меняла цвет, переходя чуть ли не в коричневый.
На бак мимо стоящих у смотровых окон парней прошли третий помощник с боцманом и парой матросов.
На их проход Василий отреагировал по-своему:
— На якорь будем становиться, — тихо осведомил он друзей. – Пошли лучше наверх. Оттуда лучше всё видно. Заодно и посмотрим, как они будут якорь майнать, — кивнув в сторону прошедшей швартовой команды.
Парни поднялись на верхнюю прогулочную палубу и, пройдя к её носовой части, остановились у ветроотбойника и, сложив на него руки, принялись рассматривать вид, открывшийся перед ними.
Судно медленно продвигалось посередине коричневых вод реки. Слева, на крутом косогоре, уже отчётливо начали проглядывать жилые дома, почему-то раскрашенные в различные цвета. На фоне однообразия окружающего ландшафта они выглядели как стёклышки в калейдоскопе. Розовые, оранжевые, голубые.
С правого борта тоже виднелись какие-то строения, на которые Лёнька даже не обратил внимания, потому что его поразили огромные серебристого цвета паруса, распростёршиеся на одной из сопок далеко за городом.
От вида этих грандиозных конструкций у Лёньки неожиданно вырвалось:
— У-а-у! А это что такое? – толкнул он Василия в бок.
— А-а-а, это, — по-деловому важно протянул тот и напомнил: – Вот я тебе про них и говорил. Это антенны космической связи. Вояки ими распоряжаются. Так что нам, обычным крестьянам, нечего там делать и лезть туда не стоит, да и не пустят нас туда, — хохотнул он.
Его объяснения прервал грохот якорной цепи, пропускаемой через клюзы.
Услышав его, Лёнька перегнулся через ветроотбойник и с интересом смотрел, как третий помощник жестами что-то показывает боцману, а тот начинает быстро крутить какую-то огромную рукоятку.
Василий тут же пояснил:
— Это он стопор на брашпле затягивает, чтобы цепь застопорить.
В тот же самый момент за спинами парней раздался хлопок. Из трубы вылетело серое облачко выхлопных газов и по судну прошла вибрация.
Тут уже и Серёга с Мишей проявили свои знания:
— А это дали задний ход, чтобы остановить инерцию судна, — комментировали они.
Все эти объяснения, конечно, относились к Лёньке, но он уже и без доброхотов вполне разбирался в нюансах судовой жизни.
Но, чтобы не портить общего настроения, промолчал, согласно кивая на каждое замечание своих товарищей. Ведь этими объяснениями они не хотели его принизить, а только из наилучших побуждений всё поясняли.
Судно встало носом к течению, третий помощник ещё что-то скомандовал боцману, а тот, вновь покрутив ту же рукоятку, приослабил стопор. Якорь-цепь уже без прежнего грохота вновь лениво загремела по клюзу, уходя за борт.
После пары-тройки таких операций до Лёньки донёсся зычный голос старпома, идущий из серебристого громкоговорителя, расположенного над крылом мостика:
— На баке! Так стоять будем. Всё закрепить — и свободны. Далеко не уходите. Пассажиров примем и пойдём дальше.
Третий помощник, подняв голову в сторону мостика, что-то проговорил в спикер, который держал в руке, а боцман с матросами, закончив работу с брашпилем, ушли с бака.
Тем временем от причала порта отошёл большой буксир и двинулся в сторону прибывшего пассажирского судна.
Вскоре он приблизился к борту «Орджоникидзе» и на него спустились пассажиры, шедшие до Анадыря, а пассажиры, доставленные буксиром, поднялись на борт.
Смотреть за отходом с якорной стоянки парни не захотели и уже собрались спуститься к себе в каюту, когда Миша, посмотрев за борт, воскликнул:
— Парни, смотрите, что там такое?! – показывая рукой за борт.
Парни сбежали на шлюпочную палубу и, перегнувшись через деревянный планширь, уставились на воду.
Ожидания их оправдались. Из глубин жёлто-коричневых вод почти у самого борта судна показалась белая спина огромной рыбины. Она раскрыла дыхательный клапан на голове, громко выдохнула и вновь исчезла в речной мути.
— Это чё такое? – невольно вырвалось у Лёньки.
— Да это же белуха! — радостно пояснил Серёга. – Они и в прошлый раз тут плавали. Играют они тут, что ли? Или рыбу ловят? Непонятно. Но только в одиночку они тут не плавают. В прошлый раз их тут было то ли три, то ли четыре. Давай ещё посмотрим! — азартно предложил он и парни остались на палубе.
Вскоре из воды показалось ещё пара спин этих экзотических животных. Лёнька такое видел впервые, поэтому с восторгом смотрел на белух и жарко обсуждал с парнями каждое их новое появление.
Тем временем с бака вновь раздался характерный звук выбираемой якорь-цепи, из трубы вылетел сноп чёрных выхлопных газов и судно, сделав плавный разворот, направилось на выход из реки в Анадырский лиман.
Василий авторитетно сообщил:
— Завтра утром подойдём к Эгвекиноту, вот тогда уже можно будет и на берег сходить, да в магáзин заглянуть. А сейчас пошли в каюту, что здесь торчать да мёрзнуть?
И парни, вернувшись в каюту, занялись обычными делами.
Миша продолжил составлять отчёт по практике, которого ждали все его друзья. Серёга завалился на койку дочитывать очередной исторический роман, Василий ушёл в соседнюю каюту, а Лёнька собрался навестить Галю, чтобы поделиться сегодняшними впечатлениями.
Подойдя к двести третьей каюте, он только стукнул в дверь, как та сразу же распахнулась и на пороге возникла улыбающаяся Галя.
— А я как чувствовала, что ты придёшь! – радостно известила она и предупредила: — Подожди, я сейчас оденусь, — и захлопнула перед Лёнькиным носом дверь.
От захлопнувшейся с треском двери он отшатнулся, с усмешкой подумав: «Во даёт, пигалица!» — отошёл к переборке и принялся ждать осмелевшую за последние несколько дней Галю.
Она уже воспринимала его как своего, поэтому ни в действиях, ни в чувствах не стеснялась и то, что у неё в данный момент на душе, выкладывала без утайки.
Лёнька сам удивлялся, что с начала их знакомства прошло чуть больше недели, а ему казалось, что они знакомы уже кучу времени.
Одевалась Галя недолго. Выскочив из каюты, она так же с треском захлопнула за собой дверь. Но даже за эту секунду, пока дверь оставалась открытой, Лёнька успел расслышать задорный девичий смех, сопроводивший Галю на свидание.
Выйдя на прогулочную палубу, они приткнулись к одному из окон, и Лёнька поделился впечатлениями от швартовки в реке и увиденными белухами.
Завтра по расписанию предстоял заход в Эгвекинот, поэтому Лёнька предложил:
— А пошли завтра выйдем вместе в посёлок. Походим, побродим. Там, говорят, недалеко до Полярного круга и до него можно доехать на автобусе. Походим по тундре. Автобус через час возвращается, и мы на нём вернёмся на судно.
— Фу, — недовольно фыркнула Галя, — эка невидаль — Полярный круг, тундра. Да всеми этими пейзажами я сыта по горло. Вот если бы ты мне сказал: давай сядем в электричку и съездим на Санаторную, а там побродим по бережку, искупаемся и съедим по мороженому… Так я бы, и секунды не задумываясь, помчалась туда. А в тундру – нет. Езжай сам. У нас этих красот в Провидения – пруд пруди. Я их уже насмотрелась.
Лёнька вообще-то рассчитывал на другой ответ и обиделся на реакцию Гали. Ведь чукотской тундры он не видел, хотя в Мурманске они с парнями несколько раз выезжали за город и гуляли по покрытыми редким низкорослым леском сопкам и мшистым распадкам. Поэтому он хотел восстановить в памяти яркие впечатления, оставшиеся после прежних поездок. Да и присутствие на самом Полярном круге являлось знáковым, особенно если после этого останутся фотографии. Ведь это же память на всю жизнь! Когда такое ещё может случиться? Лёнька горел невероятным желание оказаться там, за Полярным кругом, но, услышав Галин ответ, сдержал эмоции и безразлично пожал плечами:
— Ну как знаешь…
Ответ Гали вбил какой-то ледяной клин в их сегодняшнюю встречу и Лёньке моментально расхотелось вообще о чём-то говорить, да и у Гали настроение, с которым она выскочила из каюты, кардинально изменилось. Она вновь превратилась в прежнюю ледышку с холодными ладошками.
На палубу начали выходить пассажиры и многие из них косились на притихшую парочку у окна. От их взглядов и обрывков разговоров Лёньке стало неудобно, и он увлёк Галю на шлюпочную палубу, где они спрятались от пронзительного ветра за надстройку и продолжали наблюдать за блеклым северным солнцем, никак не желавшим приблизиться к горизонту.
Галя с нетерпением ждала предстоящий приход в Провидения и встречу с родителями, поэтому постоянно о чём-то думала и невпопад отвечала на Лёнькины вопросы. У него создавалось впечатление, что она его вообще не слушает, а занята только собой.
Когда время подошло к пяти часам, Лёнька решил, что пора уже заканчивать эту бесцельную прогулку, потому что надо идти на ужин. Гале — в ресторан, где кормили пассажиров, а ему — в столовую команды.
Поняв, что надежды на сегодняшнюю прогулку полностью провалились, Лёнька проводил Галю до каюты и вернулся к себе.
Заметив кислый вид, с каким Лёнька вернулся в каюту, Василий с «сочувствием» подметил:
— А что это мы не улыбаемся? А чем это мы так расстроены?
Но что Лёнька отмахнулся от него:
— Да иди ты!.. — и эмоционально обозначил маршрут Василия на ближайшую перспективу, чем вызвал только его хохот.
Обычно, когда Лёнька возвращался после вечерних прогулок, парни подшучивали над его ухаживаниями за малолеткой. Но он как-то ответил им:
— Годы то идут, и через пару лет она малолеткой уже не будет.
Тогда парни над его ответом посмеялись, мол, блажен, кто верует и тут же известили его, что во Владивостоке в университете такие девушки учатся, что глаза разбегаются, а если ещё поискать кое-кого в ДВИСТе или мединституте, то времени увольнений не хватит на визиты к таким красавицам.
Зато Серёга, мысленно проследив маршрут, по которому предстояло двигаться Василию, вразумительно ответил:
— Года-то идут, а жрать хочется три раза в день. Хорош базланить! Пошли лучше в столовую.
Такое кардинальное решение вопроса о малолетках парни поддержали единогласно.
После ужина Миша продолжил заниматься оформлением отчёта, а Лёнька присоединился к нему, надоедая докучливыми вопросами.
Миша от его приставаний разозлился и успокоился лишь тогда, когда Лёнька предложил для успокоения подорванной нервной системы продолжить соревнование в «тысячу».
Конец первой части