Лиза развернулась и побежала обратно, её промокшие кроссовки шлепали по лужам. За спиной, из-за заборов, доносилось злобное рычание собак, будто сама деревня выгоняла чужаков.
Добежав до «Нивы», она села в нее и помчалась к заглохшим машинам. Задыхаясь, подбежала к внедорожнику и распахнула дверь. Все уставились на неё. Она была похожа на призрак — мокрая, с побелевшим лицом, на котором дождь смешался со слезами.
—Там есть... старый особняк, — выпалила она, ловя ртом воздух. — Неподалеку. Он целый. Там есть, где укрыться. Объяснять некогда, промокла насквозь, меня жутко знобит.
Ольга,бледная, только кивнула. Иван, не дожидаясь приказа, уже вылезал из машины.
—Что делать, тётя Лиза?
—Помогай пересаживать тётю Олю в «Ниву». И сцепляй тросом внедорожник с Нивой, потащим его на буксире. Он всё равно не заводится.
—А мы? — спросил отец, Николай, выглядывая из другой машины.
—Вам придется подождать. Я скоро вернусь за вами.
Иван ловко сцепил машины. Лиза села за руль «Нивы», Иван — за руль внедорожника на буксире. Колонна из двух автомобилей, медленно и скрипя, двинулась в темноту, оставляя на размытой колее глубокие следы.
Подъехав к особняку прямо по заросшему подъезду, Лиза открыла дверь внедорожника. Сестра полулежала на сиденье, её била дрожь.
—Оля, держись. Мы нашли дом. Там будет крыша над головой.
—Какой... дом? — с трудом выдохнула Оля, пытаясь вглядеться в темный силуэт, вырастающий из ночи.
—Старый, пустой. Но целый.
—Тётя Лиза, я боюсь, — тихо сказала Соня, вылезая из машины и цепляясь за её мокрую куртку.
—Не бойся, солнышко. А нам сейчас главное — тепло и сухо. Помоги мне с сумкой, хорошо?
Почти на руках, подгоняя и поддерживая, Лиза завела Олю и детей прямо с размытой колеи в холодные, пахнущие сыростью и прелой древесиной сени. Луч фонарика выхватывал прихожую с массивной лестницей, уходящей во тьму второго этажа. Пыль висела в воздухе неподвижными столбами.
—Фу, тут страшно, — прошептала Соня, пряча лицо в мамину куртку.
—Это просто старый дом, он давно никого не видел, вот и загрустил, — поспешно нашлась Лиза, направляя луч направо и налево.
Странно,— мелькнуло у неё в голове. — Мне показалось, когда я смотрела снаружи, здесь было... больше запустения. А тут... не просто пыль. Чувствуется, что пространство... живое? Нет, не то слово. Ожидающее.
Иван,молчаливый и сосредоточенный, прошел с фонариком налево, толкнул дверь. Она открылась с тихим, но не скрипом, а скорее с глубоким вздохом.
—Тут, — коротко бросил он. — В этой комнате... чище. Странно, но чище.
—Туда и пойдем.
Это была кухня.
В кухне стояла громада русской печи, чёрная и молчаливая. Окна были целыми, дверь на кухню держалась, а задний выход был наглухо заколочен досками.
—Вот видите? — с неподдельным, почти истерическим облегчением в голосе сказала Лиза. — Настоящая крепость. Никто сюда просто так не войдет.
Пока дети и Оля дрожали в углу, Лиза с лихорадочной энергией принялась за обустройство. Разбила палатку для детей в самой чистой от мусора части кухни, надула матрасы.
—Сонь, Катя, раздевайтесь, только самые тёплые вещи оставьте. Сейчас я вас в спальники упакую и волшебные грелки включу.
Она достала аккумуляторные грелки из дорожного рюкзака,активировала их и, дождавшись, когда те наполнятся теплом, уложила по одной в каждый детский спальник.
—Ой, тепло! — удивилась Катя.
—Как утюжок, — кивнула Соня, уже меньше дрожа.
—Вот и отлично. Теперь вам будет, как в самой лучшей постели.
Уложив Олю на разложенный пеноплен, подложив грелки и укрыв её двумя пледами, Лиза дала ей таблетки и воду.
—Выпей, обязательно выпей. Температуру нужно сбить.
—Спасибо, — слабо прошептала сестра, её глаза блестели в темноте лихорадочно. — Прости, что подвела...
—Ничего не говори. Просто спи. Я здесь, я всё контролирую.
Растопив газовую горелку, она вскипятила чай, напоила всех понемногу. Пока сестра и дети, согретые едой, чаем и аккумуляторным теплом, засыпали в мертвом сне усталости и болезни, она поехала за второй машиной с родителями на «Ниве».
Вернувшись к месту первой остановки, она нашла родителей в напряженном молчании.
—Ну что, нашли что-то? — спросила мать Наталья Алексевна, её лицо было серым от усталости.
—Дом. Старый, заброшенный особняк. Но там есть стены и крыша. Печь. Там мы сможем переждать ночь, пока Оля не оклемается.
—Особняк? — Николай нахмурился, вглядываясь в темноту в сторону, куда указывала дочь. — В этих местах? Тут одни дачки да старые избы. Ты уверена, Лиза? Может, тебе померещилось? Ты же на нервах...
—Он есть, папа! — в её голосе прозвучала сталь, заставившая отца умолкнуть. — Я там уже всех разместила.
Они не стали спорить.Зацепили второй внедорожник и, стараясь не шуметь, двинулись к особняку. Подъехав, Николай и Наталья вышли и замерли, глядя на мрачное здание.
—Господи... — тихо выдохнула Наталья Алексеевна, крестясь. — Да тут... нечисто что-то, дочка. Чувствуется.
—Мама, нам не до чисток сейчас, — резко оборвала её Лиза. — Нам до сухости и тепла. Помогите затащить вещи. Иван, помоги деду спрятать машины в зарослях, чтобы с дороги не было видно.
Улеглись все на вытащенные из машин раскладные кресла и матрасы в той же кухне, превратившейся в лазарет и убежище. Тишина, наступившая после суеты, была гулкой и плотной, будто дом вобрал в себя все звуки и теперь переваривал их.
Лиза сидела на голом кирпичном полу у темной печи, закутанная в три пледа, и смотрела на прыгающее синее пламя горелки. Четыреста с лишним миллионов лежали мертвым грузом на пластиковой карточке в её кармане, пять миллионов наличными — в сумке у ног. А здесь, в этом заброшенном укрытии, её мир сузился до хрипов сестры, тихого дыхания детей и родителей, до скрипа половиц где-то наверху — скрипа, который мог быть просто старым деревом, а мог быть...
Она не разглядывала стены и призрачные тени,пляшущие от фонарика. У неё не было сил ни на что, кроме как мечтать о тепле от настоящей печи и слушать, как тихо щёлкает, остывая, последняя грелка в ногах у Сони.
И вот тогда, в полной тишине, она это почувствовала. Не страх. Совсем наоборот. Странное, глубинное спокойствие, как будто тяжелые кирпичные стены сомкнулись вокруг неё не для того, чтобы запереть, а чтобы защитить. Это было иррациональное, но неоспоримое ощущение — будто дом признал её. Не как чужую, а как свою. Воздух, пахнущий пылью и влагой, внезапно показался ей знакомым, как забытый аромат из детства — старой книги или бабушкиного сундука. Она прислонилась головой к холодной, шершавой кладке печи, и тяжёлая усталость накрыла её с головой. Перед тем как провалиться в беспросветный сон, ей показалось, будто холод кирпича под её щекой на миг отступил, сменившись смутным, далеким теплом, будто печь, десятилетиями холодная, на секунду вспомнила жар. И во сне ей не снились кошмары. Снился запах яблочного пирога и чей-то добрый, усталый голос, напевавший незнакомую, но до боли родную колыбельную.