— Забирай! — Артём швырнул связку ключей так, что она звякнула о плитку и отскочила к Лидии Павловне под ноги. — Забирай свою дачу и подавись ею! Слышишь? Подавись!
Лидия Павловна вздрогнула не столько от звона, сколько от его голоса — чужого, ломающегося, как у подростка. Она всё ещё держала в руках банку малинового варенья — крышка была перевязана тряпочкой, как он любил в детстве.
— Тёма… да что ты… — она шагнула ближе к порогу. — Я же просто привезла… Машенька просила “бабушкино”. И огурцы—
— Никаких “бабушкиных”! — он вытянул руку, будто закрывая дверь не деревом, а ладонью. — У нас своё есть. У нас всё своё. Поняла?
Из глубины квартиры донёсся тонкий детский голос:
— Пап… а бабушка пришла?..
— Иди к себе! — резко бросил Артём вглубь. — И дверь закрой!
В коридоре показалась Вика — в домашнем халате, с мокрыми волосами, пахнущими шампунем. Она не улыбалась. Даже взгляд у неё был сухой, как бумага.
— Лидия Павловна, — произнесла она медленно, будто взвешивала каждое слово. — Мы же просили: без визитов. Артём сейчас на нервах. Ему работать надо.
— Я на пять минут… — Лидия Павловна подняла банку, как оправдание. — Машеньке… и вот документы с дачи, я их перебирала, подумала—
— Документы? — Вика чуть приподняла брови. — Какие ещё документы?
Артём дернулся, будто его ударили.
— Вот! — он ткнул пальцем вниз. — Вот поэтому! Всё, что связано с этой дачей, — всё вы лезете, лезете и лезете! Как клещ!
— Тёма, это дача твоего отца, — тихо сказала Лидия Павловна. — Он её своими руками—
— Хватит! — Артём сорвался. — Он умер, а вы всё этим прикрываетесь! Мне жить надо, понимаете? Жить! У меня семья!
— Артём, — Вика спокойно положила ладонь ему на плечо. — Не объясняй.
И, не глядя на Лидию Павловну, добавила:
— Ключи вы забрали. Банку… можете оставить у мусоропровода. Мы не возьмём.
Дверь начала закрываться.
Лидия Павловна успела только сказать:
— Машенька… я же…
— Бабушка! — пискнуло где-то из комнаты, и тут же раздалось:
— Я сказала — в свою!
Дверь захлопнулась. Пахнуло тёплым подъездным воздухом, и стало вдруг очень тихо. Лидия Павловна стояла с банкой, с ключами у ног, словно её поставили в угол и забыли объяснить — за что.
Она нагнулась, подняла ключи. На связке висел маленький пластмассовый брелок — медвежонок. Машенька когда-то сама выбрала в киоске: “чтобы папа не терял”.
Лидия Павловна сжала медвежонка в ладони и пошла вниз, не оглядываясь.
Её муж, Серёжа, строил дачу, когда Артёму было пять. Не дачу — будку с верандой, смешную, кривоватую, но свою. Вбивал гвозди, ругался, стучал молотком по пальцам и потом смеялся: “Видишь, сынок, дом держится не на гвоздях, а на терпении”.
Серёжи не стало, когда Артёму исполнилось двадцать один.
Тогда Артём впервые сорвался.
— Мам, я сам разберусь, — говорил он, не поднимая глаз. — Я мужчина.
Мужчина быстро нашёлся на районе — с весёлыми улыбками и чужими машинами. Сначала “одолжил”, потом “перепутал”, потом “ничего страшного, отдам”. А потом пришли те, кто не ждёт.
— Лидия Павловна? — звонил в девять вечера незнакомый голос. — Ваш сын нам должен. Вы же мать. Разберитесь.
— Он не должен, — дрожала она, держась за край стола. — Он… он хороший. Он… ошибся.
— Хорошие тоже платят, — сказал голос. — Десять дней.
В тот же вечер Лидия Павловна пошла к брату Серёжи, к Паше, который всю жизнь говорил: “Семья — это святое”.
— Паш, — она стояла на пороге, сжимая сумку. — Мне нужно… помочь Артёму.
— Помочь? — Паша зевнул и посмотрел через её плечо, будто искал, кто стоит за ней. — Лида, ну сколько можно? Он взрослый.
— Его убить могут.
Паша помолчал, потом сказал:
— Лида, не драматизируй.
И захлопнул дверь так же, как сегодня захлопнул её сын.
Лидия Павловна продала серьги — Серёжа дарил на их десять лет. Потом — кольцо. Потом взяла кредит. Потом второй.
Артём сидел на табуретке, уткнувшись в ладони.
— Мам… — шептал он. — Я не хотел. Я…
— Встань, — сказала она тогда неожиданно твёрдо. — Иди умывайся. Завтра встанешь рано. Пойдёшь устраиваться. И больше… слышишь? Больше я не хочу ночами ждать звонка.
— Обещаю.
Он устроился. Он держался. Почти год.
А потом появилась Вика.
Она пришла в аптеку, где Лидия Павловна подрабатывала по выходным.
— Мне… капли, — сказала Вика, с идеальными ногтями и ровной улыбкой. — Для давления.
— Вам рано для давления, — машинально ответила Лидия Павловна.
— Мне рано для многого, — улыбнулась Вика. — Но жизнь, знаете ли…
Через месяц Артём привёл её домой.
— Мам, познакомься. Это Вика.
Вика протянула руку, и Лидия Павловна заметила — ладонь у неё холодная, как у человека, который никогда не мыл полы без перчаток.
— Очень приятно, — сказала Вика. — Артём столько о вас рассказывал. Вы у него… сильная женщина.
“Сильная” — слово было вроде бы похвальное. Но звучало так, будто ей выдали ярлык.
Когда была свадьба — скромная, на двадцать человек, — Артём поднял тост:
— Мам… спасибо. Ты меня вытащила.
Вика в этот момент улыбалась, но взгляд её скользнул по Лидии Павловне как по мебели: стоит — и пусть стоит.
Через полгода Вика начала говорить “мы” так, будто в этом “мы” Лидии Павловне места не было.
— Мы решили, что вы больше не будете ездить на дачу без нас. — Это было сказано спокойно, за столом, где Лидия Павловна резала салат. — Там вещи. Документы. Мы планируем ремонт.
— Да я же там… просто яблони подрезать, — растерялась Лидия Павловна. — Серёжа всегда—
— Серёжа умер, — перебила Вика. — Давайте не будем жить прошлым.
Артём тогда промолчал. И в этот момент Лидия Павловна впервые ощутила, что её сын — не рядом, а где-то за спиной Вики, как тень.
Когда Машеньке исполнилось четыре, Лидии Павловне позвонили из садика.
— Лидия Павловна? Это Марина Сергеевна, воспитатель. Вы сможете зайти? На минутку.
В садике пахло кашей и пластилином. Марина Сергеевна проводила её в маленький кабинет, где на стенах висели детские рисунки — домики, солнца, кривые кошки.
— Мы сегодня рисовали “мою семью”, — сказала воспитательница, доставая лист. — И Машенька… нарисовала вот так.
На листе был дом. Рядом — мама и папа, большие, с длинными руками. А чуть поодаль — куст. За кустом — маленькая фигура в сером, с каплями у лица. Над кустом было написано по слогам: “БА-БУШ-КА”.
— Она сказала: “Бабушка плачет в кустах, потому что ей нельзя к нам”, — тихо сказала Марина Сергеевна. — Я… не лезу в семейное, но ребёнок тревожится.
Лидия Павловна взяла рисунок, и пальцы у неё начали дрожать.
— А… а Машенька… она часто про меня говорит?
— Она часто спрашивает: “Бабушка придёт?” А потом сама отвечает: “Не придёт, мама сердится”. И знаете… — воспитательница замялась. — Она боится, когда взрослые повышают голос. Прячется под стол.
Лидия Павловна вышла из садика, прижимая рисунок к груди, как письмо с фронта.
Она набрала Артёма.
— Тёма, можно я Машеньку в субботу заберу? На пару часов. В парк.
— Мам, — голос у него был усталый. — Не начинай.
— Это не “начинай”! Ребёнок рисует, что бабушка плачет в кустах!
— Мам, ты сама себе придумываешь.
— Не я рисовала, Артём.
Тишина. Потом в трубке раздался Викин голос, будто она стояла рядом и говорила специально громко:
— Скажи ей, что у нас свои планы. И пусть перестанет играть жертву.
И Артём сказал:
— Мам, правда, не надо.
Лидия Павловна смотрела на рисунок и вдруг поняла: она уже не внутри их семьи. Она — за кустом.
К весне Вика стала говорить о даче иначе — как о “ресурсе”.
— Мы там сделаем нормальный домик, — говорила она, листая объявления о стройматериалах. — А потом… посмотрим. Земля сейчас дорогая.
— Серёжа там… — начинала Лидия Павловна.
— Серёжа там больше ничего не чувствует, — отрезала Вика. — Чувствуют живые. А живые хотят жить нормально.
Однажды Лидия Павловна пришла к ним без звонка — привезла Машеньке сапожки, старые, но почти новые.
В прихожей лежали конверты с красными полосками — “Уведомление”. Она прочитала краем глаза: “Задолженность”, “Просрочка”, “Требование”.
— Это что? — спросила она, подняв один конверт.
Артём выхватил его, как ребёнок выхватывает сигарету у взрослого.
— Не твоё! — выкрикнул он. — Не твоё дело!
Вика вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Лидия Павловна, — сказала она мягко, даже ласково. — Артём сейчас решает финансовые вопросы. Не надо… давить. Мы взрослые.
Лидия Павловна посмотрела на Артёма — и увидела в его глазах то же, что годами назад, когда звонили “те”.
Страх.
— Тёма, — тихо сказала она. — Ты опять…?
— Нет! — он почти вскрикнул. — Нет, мам! Это… это ипотека. Это нормально. Все так живут.
И именно в этот день, через неделю, ключи полетели ей под ноги.
Пожар случился в июне, в самый обычный тёплый вечер.
Лидия Павловна узнала о нём не от сына — от соседки по даче, тёти Зины.
— Лидка! — голос тёти Зины гремел в телефон, как кастрюля. — У вас там дым! Я вызвала пожарных! Ты где?!
— Я… я в городе, — Лидия Павловна схватила сумку. — Я сейчас!
Она ехала на электричке, потом бежала по пыльной дороге, и сердце стучало так, будто оно тоже было из сухого дерева.
Дача горела уже “верхом” — крыша, чердак. Чёрный дым ел глаза. Пожарные тянули рукав, тётя Зина махала руками, кричала кому-то.
У калитки стояли Артём и Вика.
Артём был бледный, в руках — Машенька, прижатая к его груди, как щит. Девочка не плакала — она смотрела на огонь широко раскрытыми глазами, будто пыталась запомнить.
Вика бегала кругами и кричала:
— Это всё проводка! Я говорила! Я говорила, что нельзя включать чайник и микроволновку одновременно!
— Где Илья? — выдохнула Лидия Павловна. — Где мальчик?
— У тёти Зины, — резко ответил Артём. — Всё нормально.
— Документы! — вдруг сказала Лидия Павловна, и сама удивилась, что это первое, о чём она подумала. — Паспорта, свидетельства, на землю…
— Какие документы?! — Вика повернулась к ней. — Ты что, с ума сошла? Дом горит!
— В доме папка была, — прошептал Артём. — В шкафу…
И в его голосе звучало то же, что в двадцать один: “мам, спаси”.
Лидия Павловна не спросила “зачем”. Она просто побежала.
Дверь на веранду была открыта — горячий воздух ударил в лицо. Внутри всё было в дыму. Она нащупала шкаф, вытащила папку — тяжёлую, толстую. Сверху на ней лежали детские рисунки — Машенька оставляла их на даче, “чтобы бабушка смотрела”.
Лидия Павловна сунула папку под мышку, схватила альбом с фотографиями — он лежал на тумбочке, как будто ждал.
И тут сверху что-то треснуло, и в комнате посыпалась штукатурка.
— Лида! — кто-то кричал снаружи. — Лида, вылазь!
Она выскочила на крыльцо, кашляя, и упала на траву. Папка осталась цела. Альбом — обгорел по краям.
Из него выпала фотография: Серёжа стоит на фоне ещё нового домика, улыбается, держит на плечах маленького Артёма. Края снимка были уже чёрные, как обугленные листья.
Лидия Павловна прижала фотографию к груди, и на секунду ей показалось, что огонь — это не пожар. Это память, которую пытаются сжечь.
Вика подбежала, схватила Артёма за рукав.
— Ты понимаешь, что это шанс? — прошипела она так тихо, что слышали только те, кто стоял рядом. — Шанс, Артём. Страховка! Мы же… мы же оформляли!
Лидия Павловна замерла.
— Что? — спросила она, даже не своим голосом.
Вика повернулась к ней и мгновенно сделала лицо “несчастной”.
— Лидия Павловна, не стойте, как памятник! Машенька замёрзла, — громко сказала она. — Дайте вашу кофту.
— Вика, — тихо сказал Артём. — Не сейчас.
Но было уже “сейчас”. Лидия Павловна смотрела на фотографию с обугленными краями и понимала: случайности бывают. А бывают планы.
На следующий день к Лидии Павловне пришёл участковый и какой-то мужчина в строгой куртке.
— Лидия Павловна? Мы по поводу пожара. Вы собственник?
— Земля на мне, — кивнула она. — Дом… тоже был на мне.
— “Был” — не слово для протокола, — сухо сказал мужчина. — Расскажите: кто был на даче, что включали, кто где находился.
Лидия Павловна говорила, а сама в голове перебирала то, что вытащила из огня.
В папке, кроме документов на землю, она нашла полис. Страховой. Свежий, с датой — два месяца назад.
И ещё — распечатки из банка. Просрочки. Пени. И листок с чужим почерком: “Срок — до 15.06. Иначе…”.
Руки у неё снова начали дрожать.
Вечером пришёл Артём. Один.
Он стоял в дверях так же, как вчера она стояла у его двери. Только теперь у него не было халата за спиной. И не было уверенности.
— Мам… — сказал он. — Ты же понимаешь, да? Это… несчастье. Проводка старая.
— Тёма, — Лидия Павловна положила перед ним полис. — Это что?
Артём побледнел.
— Это Вика… Она сказала, что так надо. Что все страхуют.
— А это? — Лидия Павловна положила рядом банковские бумаги.
Артём опустил голову.
— Мам, я хотел закрыть… просто закрыть и всё. Мы бы потом…
— Потом что? — голос у неё стал резким. — Потом ты бы снова “обещал”? Как тогда?
Артём поднял глаза — в них стояли слёзы.
— Мам… я не поджигал.
Лидия Павловна молчала. И в этот момент из комнаты вышла Машенька — босиком, в пижаме с зайцами.
Она подошла к столу, посмотрела на полис и вдруг сказала, как будто речь шла о конфете:
— Бабушка… а мама вчера сказала папе: “Только спички не забудь”.
Артём резко повернулся к дочери.
— Маш, — выдавил он. — Ты чего… ты путаешь.
Машенька нахмурилась, как взрослый.
— Я не путаю. Я слышала. Я же не спала. Я под столом сидела, потому что вы кричали.
Лидия Павловна закрыла глаза. На секунду ей захотелось не слышать, не знать, не видеть. Просто быть “за кустом”, где плачут и никому не мешают.
Но потом она открыла глаза и сказала спокойно, очень спокойно:
— Артём. Завтра мы идём к следователю. Вместе. Ты всё расскажешь.
— Мам… — он захрипел. — Ты сдашь меня?
— Я спасу Машеньку, — ответила она. — И Илью. А тебя… если ты сам захочешь — тоже. Но не ценой огня.
Вика кричала в кабинете следователя громче всех.
— Это она! — тыкала она пальцем в Лидию Павловну. — Она всю жизнь хочет нас контролировать! Она ненавидит меня! Она подставляет!
Следователь устало смотрел на бумаги, задавал вопросы, сверял даты. Пожарные заключения, полис, кредиты, показания соседей.
А потом спросил Машеньку — тихо, по-человечески:
— Машенька, а ты видела, что мама делала перед пожаром?
Машенька крепче сжала бабушкину руку и сказала:
— Мама прятала бутылку у сарая. А потом папа ходил туда. И пахло… как на заправке.
Вика замолчала. На секунду её лицо стало настоящим — без “несчастной”. Жёстким.
Артём сидел, закрыв лицо ладонями, и Лидия Павловна вдруг увидела: он не монстр. Он — тот мальчишка, которого когда-то можно было вытащить из любого болота, если успеть.
Вика вышла из кабинета уже без крика. Только с холодной спиной.
— Ты пожалеешь, — прошипела она Артёму, проходя мимо. — Ты всё потеряешь.
— Я уже потерял, — хрипло ответил он. — Когда ключи в маму бросил.
Лето наступило как-то быстро, будто мир не интересовался чужими пожарами.
Дом на даче стоял обугленный, но земля осталась. Тётя Зина приносила Лидии Павловне яблоки: “держись, Лидка”. Марина Сергеевна из садика написала: “Маша стала спокойнее”.
Вика уехала к “маме” в другой город, пока шли проверки и бумаги. Артём приходил к Лидии Павловне через день — молчаливый, похудевший. Он учился говорить “прости” не одним словом, а делом: отвозил Илью к врачу, забирал Машеньку из садика, носил пакеты, не спрашивая “зачем”.
Однажды вечером Машенька сидела на кухне и рисовала.
— Что рисуешь, зайка? — спросила Лидия Павловна.
Машенька подняла лист. Там был дом. Не горящий. С окнами, с цветами. Рядом — бабушка. Не за кустом. А у двери. И маленькая девочка держит её за руку.
— Это мы, — сказала Машенька. — Бабушка, можно я летом у тебя поживу? Прямо всё лето. Я буду помогать. И ты не будешь плакать в кустах.
Лидия Павловна отвернулась к окну — на секунду, чтобы внучка не увидела, как у неё дрожит рот.
— Можно, — тихо сказала она. — Конечно, можно.
И добавила, уже вслух, будто самой себе:
— Мы построим новый домик. Не на гвоздях. На терпении.