Подписчики моего канала уже встречались с именем генерала Донской армии Василия Александровича Ажинова. Он был из породы людей участливых, неравнодушных, знакомые и незнакомые обращались к нему, зная, что он будет пытаться помочь. Его должность представителя Донского правительства при Кубанской раде давала некоторые возможности и связи.
В его фонде в Ростовском областном архиве среди прочих бумаг, черновиков документов, служебной и частной корреспонденции, было найдено письмо без четко прописанной подписи женщины, с которой Ажинов мог быть знаком по прошлой службе в артиллерийских частях регулярной русской армии. Она, вероятно, вдова (муж не упоминается) офицера, была хорошо знакома не только с Ажиновым и его семьей, но и с генералом Владимиром Михайловичем Драгомировым, командующим войсками Киевской области ВСЮР.
В письме встречаются имена дочерей Ажинова, проживавших в то время в Одессе, Веры и Варвары.
4-7 апреля 1919 г. женщина во время спонтанной эвакуации из Одессы французских и греческих войск при наступлении частей атамана Григорьева попала на судно и была вывезена во Францию. Она получила осколочное ранение ноги и в момент написания письма продолжала лечение.
У нее трое сыновей и, возможно, дочь Нина. Сын Александр погиб в боях с германской армией. Георгий, 1901 года рождения, учился во Франции, и в 16 лет вступил в Русский легион чести Марокканской дивизии, был отравлен газами. Владимир служил в автороте 3-го авиационного отряда 3-й (Дроздовской) дивизии Добровольческой армии.
Paris. 20 сентября (3 октября) 1919 г.
Дорогой мой Василий Александрович!
Я Вам послала одно письмо через генер[ала] Драгомирова. Правда, я лично его ему не передала, потому что с приезда лежу с искалеченной ногой. И когда генерал уезжал, я уже была опять после новой операции уже здесь, во Фр[анции]. И вот опять лежу, прикованная к постели, и через 2 дня опять будут резать при радиоскопии ночью, ибо иначе нельзя – вся нога полна осколков. Иначе я бы была теперь там в России. Очень изболелась душа здесь за Родину, когда увидела всю правду. Не на кого надеяться. Сама встанет Россия, есть еще русские витязи, были... легли костями, и будет Россия!
Правда! Пишу плохо, трудно мне лежа – и торопишься, точно не все высказала, да и где же высказать, их правда здесь... горькая, обидная… И нет правды, нет дружбы, нет высоких идеалов – нет ничего… Был братец Иванушка, как в сказке нашей русской, да сестрица Аllieнушка… Да братца потопили, и зовет он Аllieнушку: «Спаси, тяжел камень ко дну тянет!» Только сказочная русская сестрица спасает, а вот европейская под Триумфальной аркой с новыми аллейными друзьями со знаменами прошла. Даже с польскими, не до братца ей.
Милый мой, хороший Василий Александрович! Когда я уехала, т[о] е[сть] бежала с эвакуирован[ными] – это было случайно. Я думала ночевать у Вареньки Вашей (я бежала с дачи). Но я не могла из-за выстрелов добраться и попала к моей бывшей домоправительнице. А утром в 7 ч[асов] прискакал Гр. Ad.,разбудил и отвез на пароход, благодаря ему и фр[анцузскому] командованию. Князь Жантиев приехал за мной на автомобиле, и я без вещей, без денег попала на «Корковадо», и мне там сказали, что Варенька и Вера Алекс[андровна] в Новорос[сийск] к Вам поехали на пароходе «Кавказ». В Константинополе мне генерал Горностаев сказал, что они остались в Одессе! Я верить не могла! Боже мой, зачем же?! Но после опять сказали мне, что все-все были эвакуиров[аны], кто хотел в Новор[оссийск], кто во Владивост[ок].
Так я думаю, что Ваши дети с Вами? Ах, прошу Вас, черкните мне при случае слово, если кто едет во Франц[ию]. Напишите мне, родной, милый Василий Александрович. Я бы многое Вам написала… Здесь такая борьба, и большевики имеют такую опору и поддерживаются фр[анцузскими] крайними социалист[ами], которые на свою сторону тянут рабочих и громко требуют революцию, т[о] е[сть] диктатуру пролетариата… Все фр[анцузские] рабочие составляют синдикаты, и все синдикаты – их около 60 тысяч синдикатов – составляют CGT, т[о] е[сть] Confederation general travailliste. И вот пока еще эта CGT имеет большинство умеренных, но уже extremistes (крайние или большевики a la Lenine) сильно агитируются… нашими и Internationales… Что-то сорвется. Хоть бы наша Россия до этого успела встать на ноги… Здесь пресса сеет семя недоверия к России. Что, мол, Колчак tsariste и что идет реакция в России. И потому-де контрреволюции не должно помогать!
А в сущности, пока что они расчленили Россию… Ибо всегда, со времени еще Людовика 15-го, испугались! Испугались, когда царь Петр прорубил окно в Европу и побил шведов! И при Елизавете, и при Екатерине объединяли Польшу с Турцией против le Grand peuple redoutable, grand peuple [нрзб.] [Великий Грозный народ, великий народ ...]. И старались расчленить… А теперь уснули! Estonie, Letonie (Латвия), Letuanie (Литва), Géorgienes (Грузия), Arménienes (Армения), Bessarabie (Rouman), Ukrainiene – мерзавцы, в особенности Ukrainiene предательская!
Вставка на полях: Сколько их, куда их гонит. Да еще la Russie Blanche тоже… новое государство, т[о] е[сть] Белоруссия. Впрочем, мерзавцы все.
И болит душа… Слава Богу, хоть Дон, и Кубань, и Сибирь опомнились! Ведь должна же быть Россия! Великая! Огромная, целая, нераздельная! Ведь мощь же и краса какая... Ведь пигмеи же все. Вся Европа крикливая, кичливая. Честная ли? Сестрица Аленушка?
В конференции Viviani [Рене Вивиани, политик], воспевая на днях своих Аlliés[союзников], все шли рука в руку, щедро несли помощь людьми и хлебом и проч[им], перечислю: Бельгия, Италия, Англия, Америка – все пролили кровь… А Россия? А Россия? А русская кровь? Три года держали фронт… Еще после переворота 8 месяцев лилась кровь, удерживали какую немецкую силу грудью русскою!.. Так о России даже не вспомнили! И сколько было солдатиков русских 14 июля, когда под Триумфальной аркой пронесли все знамена, прошли все войска, т[о] е[сть] все типы войск участвовали.
А мой Жорж, т[о] е[сть] нет, Георгий по-русски, в 16 лет бросил лицей, пошел в марокканскую железную дивизию; их поили Alcol’ем и бросали в рукопашную a la bayonette… Он стоял 14 июля, глядел (его отпустили из полка на 3 дня) со слезами в глазах… «А наши? Мы так умирали… Знаешь, мама, фр[анцузы] умеют драться, как львы, но умеют сберегать свои жизни, лавируют, ложатся, когда пули свистят, и вскакивают в момент, когда вихрь прошел. А наши грудью вперед прямо без остановки, и падает сколько, а они все вперед и прямо…и…много легло… А под аркой… никого и нигде ни одного флага». Будет у нас своя Русская Арка Триумфа. Новая, за освобожденную Великую и величаво-одинокую и единую и нераздельную Россию!
А ведь Георгию-то теперь после войны 18 лет, он оставил лицей, когда я с Ниной уехала, и когда Саша был убит – в 16 лет. На 17-м году был ранен, получил Croix de Guerre [Военный крест], и теперь у него сломанные ребра, сожженные газами немецкими внутренности и Croix de Guerre! Его капитан (русский лейб-гвар[дии] офицер) представил к Георгиевскому кресту, но дадут ли? Сейчас он еще страшно потрясен, ведь в адских боях был, их бросали в самый ад – чужое ведь… Впрочем, надо отдать справедливость: французы дрались! За Францию умели устоять, умели лавировать, умели умирать и сумели спасти! Правда, и враг был велик, и помощь велика.
А России не хотят помочь? Крепче встанет, сама пойдет! Скажите. Да? Вы верите? Я хочу верить, я не могу не верить. Я болею за нее. Я люблю ее.
Лишь бы встать мне, не лишиться ноги. Я поеду в армию. И Жоржа привезу, окреп бы, он из-за газов внутренне расшатался, но ему же всего 18-й год. А где же мой Володя? Василий Александрович! Можете ли Вы узнать? Он был в 3-й дивизии Дроздовского в 3-м авиац[ионном] парке в автороте. Может быть, Вы знаете кого-нибудь или как его разыскать? Только бы ему сказать, что живы все. И что, если Одесса освобождена, пусть напишет управляющему инженеру Каронцвиту, угол Успенской и Ришельевской, и тот «должен» ему переслать денег. Или у двоюродн[ого] брата своего Владимира Николаевича Петровского может получить, у него деньги отца есть.
Простите, что беспокою Вас, но Вы поймете мою тоску, мою печаль. Я так страшно одинока и если бы знали, как страдаю, что прикована к постели теперь! И так долго! И навряд ли раньше двух месяцев встану. У меня одна рана в 36, а другая в 16 сантиметров, и кроме этих еще 4 новые в разных направлениях, где лежат осколки.
Прошу Вас, напишите мне, напишите по след[ующему] адресу: Monsieur l’Admiral Tournier, 65 Avenue Bosquet, Paris, lettreremettrea [письмо передать… далее неразборчиво].
Крепко жму руку Вашу добрую и честную.
Сердечно преданная Ан… До… [Подпись неразборчиво]
[P.S.] Скажу только, что есть во Франции люди с сердцем и душой честной и совестно им за Россию, за их измену той России, которая Слово свое сдержала, не нарушила и льет кровь лучших сынов своих, за Россию, оставленную теми, за которых сама расплачивается теперь, предательски оставленная ими… Но это вся интеллигенция Франции, и не ее политиканы. Но сила политиканов в том, что народ озлоблен за дороговизну, рабочие, как и у нас, грозят забастовками, требуют высокой платы и минимум рабочих часов.
Индустрия не выдерживает, ибо, по концепции, продуктивность уменьшается в количестве и повышается в цене, и это сказка про белого бычка… Дороже предметы жизненной необх[одимости]. Рабочему надо большей платы… Продукты, переходя через много рабочих рук по увеличенной цене – опять дороже – опять grêve [забастовка]рабочих. Бастуют углекопы - повысили им плату - уголь дороже. Рабочие земледельческих орудий – повышение платы им – завод повышает цену на земледел[ьческий] инстр[умент] из-за повышенной цены на уголь и рабочие руки – крестьянин, платя дороже за вздорож[авшие] инструменты и за рабочие руки, повышает цену на свое производство. Зерно, овощи, поднявшись в цене, достаются рабочему дороже – он опять требует повышения. И так во всем производстве.
Тогда extremists (большев[ики] Фран[ции]) кричат: «Мы всё, и нам все! Долой старое все! Мы создадим новое. Диктатура пролетариата». И что в Советской России рай земной. Что там все старое рухнуло и процветает счастливое царство рабочих. Которые-де работают 6 ч[асов] в сутки. И университеты полны рабочими, свободными от труда излишнего. И что только то плохо, что Аленушка поддерживает тайно потопленного братца, и он нет-нет да вынырнет и обижает паиньку – хорошего советского мальчика. И что это тормозит и их новую реформу, т[о] е[сть] пролетарское царство, ибо если прикончить с горсточкой офицеров, то пролетарский царь и Раре Ленин сразу превратит реки в молоко…
А в парламенте такие депутаты, как Kerquezer, рассказывают, что у Деникина армии нет, что он был в Одессе и видел штаб (Etat magor) из 2500 оф[ицеров] и ни одного солдата… Забывая прибавить, что эти 2500 оф[ицеров] составляли сами собой солдата, т[о] е[сть] несли солдатскую службу в самом простом смысле слова, имея основание не доверять «товарищам», обалдевшим от новых учений и понявших свою диктатуру просто: у меня ружье – я пролетар – я царь, все мое…
Помимо совершенно справедливого возмущения забвением роли России в войне письмо передает характерную для сторонников Белого движения убежденность, что Россия непременно и очень скоро очнется от морока революции, потому что иное противно человеческой логике. Они покидали свою страну на короткое время, были уверены в быстром реванше. Примером может служить карандашный набросок в записной книжке молодого кубанского казака Е.А. Лучко.
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог.