С Новым годом, товарищ старшина!
Вместо предисловия, для тех, кто не служил и потому не знает кто такой старшина.
Получил командир части письмо от родителей солдата. Жалуются, что сын перестал писать письма домой. Командир дал указание старшине провести беседу с нерадивым солдатом.
Старшина начал издалека:
- Рядовой Петров, вы знаете, что композитор Пётр Ильич Чайковский был ... и, тем не менее, он написал целый ряд опер и балетов, в том числе, и "Лебединое озеро".
Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой, вообще был ... и, несмотря на это, написал роман "Война и мир".
А вы, рядовой Петров, с таким... с такой потенцией и не можете написать коротенькое письмо родителям!
Стыдно, рядовой Петров!
В канун Нового года, 31 декабря 1960 года, после обеда, старшина Бахтин выписал нам, «старикам»*, увольнительные.
Как всегда, прочёл напутственную речь, напомнил о чреватости употребления алкоголя в большом количестве и закончил её напоминанием о том, что все должны явиться в казарму не позднее полуночи.
Естественно, раздались возмущенные голоса с предложением перенести время возвращения на 3 часа, с учётом особенности празднования Нового года.
Больше всех «выступал» мой друг Колесников и в качестве аргумента живописал старшине, как он вместо того, чтоб выпить с подружкой на брудершафт бокал шампанского под бой курантов, должен будет бежать кросс от Дома культуры до казармы в/ч 44980.
Старшина был неумолим и, даже, пригрозил устроить проверку и достойно наказать самовольщиков.
Наводим марафет в умывальнике.
Колесников не выдерживает и делает следующее заявление:
- Вы, братцы, как хотите, а я приду, когда посчитаю нужным. Старшина блефует!
Неужели кто-то поверит, что можно встать из-за стола полного выпивки и закуски, да еще в Новогоднюю ночь, и пойти в казарму? Вряд ли найдётся такой идиот.
Предлагаю действовать как обычно, по ранее утверждённому плану.
И он, весело напевая, принялся скоблить бритвой до блеска свою щеку.
- Нет,- думал я, подшивая свежий подворотничок,- наш старшина не идиот, но и не так прост, как может показаться.
Участник ВОВ. От него всего можно ожидать.
Лучше подстраховаться.
Неделю назад в нашу роту прибыло пополнение. Старшина сам толком ещё не знал их в лицо и, тем более, где они спят. Вот этим и решил воспользоваться.
Внимательно пригляделся к новичкам и отозвал одного из них в угол казармы, к своей койке.
- Сегодня тебе, боец, выпала уникальная возможность выспаться на дембельской постели. Не все достойны такой чести.
Как старший по званию, разрешаю об этом важном событии сообщить в письме на свою малую Родину.
Земляки будут гордиться тобой - не прослужил неделю, а уже спит на дембельской постели.
Накрываться с головой одеялом запрещается, наш старшина этого не любит. Спать можно только на правом боку, лицом к стене. Так полезнее для здоровья и с прохода будет виден только твой затылок. А они у всех солдат одинаковые. Тем более, цвет волос у нас с тобой тоже, примерно, одинаковый.
- А если старшина застукает?
- Не волнуйся, возьму всё на себя. Чистосердечно признаюсь, что применил по отношению к тебе, салага, неуставные отношения.
Я для убедительности, поднёс к его носу кулак.
Увидев мой аргумент, он согласился.
Опускаю, как был встречен Новый 1961 год, а продолжу повествование с того момента, когда я осторожно открыл дверь казармы.
Было около трех часов.
Дневальный, увидев меня, молча поднёс палец к губам.
Мы осторожно, зашли в умывальник и он рассказал:
- Старшина поставил стол со стулом из ленкомнаты* в спальное помещение и сидит там. Караулит самовольщиков. Появился он в половине первого. Засёк Колесникова и еще двух, а вот тебя поставил в пример, похвалил.
- Сработало,- обрадовался я.
Что же теперь делать?
Де-юре, я уже сплю и это может подтвердить сам старшина, а де-факто - сижу в умывальнике и очень хочу спать.
Как теперь до койки добраться? Неизвестно, сколько ещё этот настырный старшина будет бодрствовать.
По коридору с небольшим интервалом проходили в туалет и обратно(он у нас находился во-дворе) сонные солдаты в нижнем белье с накинутой на плечи шинелью.
Решил "закосить" под них.
Разделся в умывальнике, аккуратно сложил одежду, накинул шинель и, зевая, зашёл в спальное помещение.
Старшина поднял сонные глаза и вновь продолжил дремать.
Я подошел к нему:
- Товарищ старшина, поздно уже, даже можно сказать, очень рано. Шли бы домой, праздник же сегодня...
- Разве это праздник, не уйду, пока Колесникова не дождусь. Ну, с Колесниковым давно все ясно, он ходок ещё тот. А Бельдыев с Размахаевым? Никогда бы не подумал...
Демонстративно зевнув, пошел в сторону своей койки. Лег на свободную, подальше от взгляда старшины.
Не успел уснуть, как появился дневальный, подкинул угольку в печку и шепотом сообщил, что пришел Колесников и не знает, что делать.
Выход из данного положения казался мне очевидным:
- Передай ему, пусть разденется в умывальнике и идёт к самому дальнему окну. Я открою форточку, а он осторожно должен залезть и лечь в свою койку. Затем, ты скажешь старшине, что он ошибся и Колесников давно уже спит богатырским сном. А там и я могу подтвердить, что пришли вместе без пяти двенадцать. Мало ли что могло померещиться ему в Новогоднюю ночь на нетрезвую голову.
Бесшумно приоткрыл форточку и стал ждать.
Старшина посапывал в другом конце казармы.
За окном, в бледном лунном свете, осторожно, как призрак, показался Колесников в белом нательном белье и сапогах.
И вот тут он допустил ошибку, пошел по пути наименьшего сопротивления, полез в форточку головой. Видимо, пролезать в узкие места таким образом ему было привычно с самого рождения.
Окна в казарме высокие. Не очень трезвый Колесников просунулся внутрь по-пояс, его руки не доставали до подоконника, ноги болтались в воздухе за окном и он начал медленно сползать вниз, пока не оказался в положении "стойка на руках" на подоконнике.
И вот тут я подумал, зря ты, Колесников, увлёкся лыжным спортом, а не занимаешься спортивной гимнастикой.
Я бы в твоём положении сейчас сделал соскок, как на брусьях, переворотом вперёд с поворотом на 180 градусов и все дела.
Видимо, Колесников услышал меня телепатически и попытался совершить этот не простой элемент без тренировки, в результате чего загремел на пол.
Когда на шум подошел старшина, Колесников отряхнулся, принял положение "смирно" и не совсем уверенно, с виноватым выражением лица произнёс:
- С Новым годом, товарищ старшина!
-------------------
Примечание:
* "стариками" в наше время называли солдат третьего года службы. Производное от слова старослужащий.
*ленкомната(сов) - красный уголок* в казарме.
*красный уголок(сов) - помещение в общественных местах с подшивками газет, портретами вождей и членов ЦК.
=============
Слушаюсь, товарищ сержант
(шуточное наставление призывникам)
Вместо предисловия.
В советское время отношение общества к Армии и внутриармейские отношения были, мягко выражаясь, совсем иными, чем сейчас и выгодно отличались.
Даже девушки с пренебрежением смотрели на парня, которому не "посчастливилось", по тем или иным причинам служить. Ход их мыслей можно понять: раз парень не может исполнить долг перед Родиной, то что тут говорить про супружеский долг.
Таких называли «бракованный», в смысле, не годный для брака.
Ну а демобилизованный морячок в тельняшке, клёшами подметавший танцплощадку – был пределом мечтаний девушки на выданье.
Мой первый шаг во взрослую жизнь оказался не совсем удачным. С раннего детства мечтал об авиации и подал документы после окончания школы в гражданское летное училище.
Поступил, но при более тщательном медицинском обследовании обнаружилось что-то незначительное с сердцем и меня отчислили от греха подальше. В авиации к вопросу здоровья относятся очень серьёзно.
Трудно передать в каком состоянии вернулся домой.
Друзья-одноклассники учатся в институтах, а я один брожу по промозглым осенним улицам.
Теперь сложно сказать, что за муха укусила, но я решил пойти служить в Армию.
Сейчас подобный шаг молодого человека может вызвать пристальное внимание определенного медицинского персонала, но тогда это был заурядный поступок.
Мы были воспитаны так и чувство долга присутствовало в нас постоянно.
С маниакальной настойчивостью начал осаждать военкомат с требованием отправить в Армию, чтоб исполнить свой сыновний долг перед Родиной и, заодно, почувствовать себя достойным кандидатом на исполнение супружеского долга.
Нельзя утверждать, что я выглядел белой вороной в строгих стенах военкомата, встречались там и озабоченные родители, умоляющие отправить своих нерадивых чад в Армию, где из них, наконец, сделают "настоящего человека".
Встретилась как-то дородная мамаша одноклассника Юрки Дурнова.
Военкомовская медкомиссия никаких отклонений в моём организме не обнаружила и признала годным к воинской службе без ограничений.
Капитан вначале подумал, что имеет дело с желающим посвятить себя военной службе и пообещал дать направление в высшее военное училище, только нужно было подождать до лета. Я же убеждал его, что не хочу быть профессиональным военным, а хочу, просто, послужить Родине.
Мало того, я появлялся в его кабинете постоянно, через день.
Капитан в очередной раз встретил дежурной фразой:
- Что скажешь в этот раз, Пуночкин?
- Товарищ капитан, вы в прошлый раз обещали, что отправите в часть, а повестки всё нет. Мой одноклассник Юрка Дурнов – двоечник, каких свет не видывал, уже служит. А знаете, как про него пошутил учитель математики?
- «Дурнов с честью оправдывает свою фамилию».
У меня в аттестате только две четвёрки, остальное - отлично, у меня первый разряд по гимнастике, у меня по прыжкам...
- Тихо, тихо, Пуночкин! Я твое дело смотрел и знаком с твоими достижениями. Посему не отправляю тебя, как Дурнова в стройбат.
Потом он признался, что видит впервые в своей практике такого (он задумался, как сказать помягче) призывника. Cообщил, что «пристроил» в лучшую, по тем временам команду, отправляемую в Германию.
Нас, кандидатов, собрали в военкомате и вызывали по списку в кабинет, где находились представители части из Германии.
Очередь дошла до меня. Офицер открывает папку, знакомится с ее содержимым. С интересом спрашивает, какой разряд по гимнастике, потом одобрительно кивает и продолжает читать. Следующий вопрос вызвал у меня удивление:
- Ваша мать по национальности немка?
Я подтвердил это. Он слегка задумался и сказал, что могу идти.
Ребята уехали в Германию без меня...
В очередное появление капитан, как мне показалось, чувствовал себя как-то неловко, но обещал пристроить получше и обещание свое сдержал.
Я попал в танковую школу, где готовили командиров танков и механиков-водителей.
С 1958 года началась служба в Приморском крае, под Уссурийском.
Служба не была для меня в тягость, но вызывала двоякое чувство. С одной стороны был, как тогда говорили, «отличником боевой и политической подготовки», сказались хорошая учеба и занятие спортом на гражданке. С другой стороны раздражали(мягко выражаясь) армейские порядки и особенно тупой, но амбициозный сержант Маренич. Он только перед нами закончил школу и, видимо, за служебное рвение и любовь к лычкам был оставлен в учебке в качестве младшего командира.
У нас даже была поговорка: - хохол без лычки, как справка без печати.
Вот с ним и приходилось частенько вступать в полемику.
А у сержанта был только один аргумент - наряд внеочередь.
Первый внеочередной наряд я заработал в первые же дни службы, когда он перед строем распекал нас за какие-то упущения и закончил речь словами:
- И это в то время, когда мы уже стоим одной ногой в коммунизме.
Я не задумываясь, вспомнив анекдот, бросил реплику из строя:
- И долго мы так в раскаряку стоять будем?
Он побагровел и обьявил наказание, с мотивировкой «за искажение командира», что тоже вызвало веселое оживление в строю.
После отбоя, вместо сна, я получил задание вымыть пол в казарме.
До сих пор с содроганием вспоминаю этот процесс. Дело в том, что полы в наших казармах были деревянные и не крашеные. Затоптанные за день сотней пар сапог- они имели совсем не привлекательный вид. Сержант чиркнул каблуком своего сапога по полу, на котором проявилась светлая полоса и заявил:
- Вот таким он весь должен быть. Ясно? По исполнению - доложить!
Я взял под козырек и не совсем бодро, но по Уставу, ответил:
- Так точно, товарищ сержант!
Перекурив, принялся драить с помощью металлических щёток, одеваемых на ноги, грязный пол, а сержант с чистой совестью завалился спать.
Мой энтузиазм вскоре приутих и вместо него созрел план дальнейших действий.
Сержант носом издавал звуки, напоминающие ноктюрн «на флейте водосточных труб» Маяковского, а я быстро смочил весь пол и принялся тормошить его. Когда он проснулся, но еще до конца не пришел в себя, я голосом бравого солдата Швейка заорал на всю казарму, взяв под козырек, как требует того Устав:
- Товарищ сержант, разрешите доложить? – и не дожидаясь, доложил:
- Ваше приказание выполнено!
C соседних коек повскакивали солдаты, думая спросонья, что обьявили тревогу.
- Что, уже помыл? - недовольно спросил сержант и посмотрел на пол:
- Плохо, повторить!
Мы с дневальным немного поговорили о своём, наболевшем, почитали письма с малой Родины, дождались, когда все вновь захрапели. Пол всё еще оставался быть мокрым и я повторил подход Швейка, не жалея голосовых связок.
Взвод вновь был поднят по тревоге, а сержант тупо, глядя в пол, произнес:
- Вот это другое дело... Свободен, можно ложиться.
Я рявкнул, согласно Уставу, на всю казарму:
- Слушаюсь, товарищ сержант! - и чеканя шаг отправился к своей койке.
Дневальный в конце коридора зажимал себе рот рукой.
Туалет в учебке находился во дворе, рядом с плацем и посещение сего благородного заведения было делом не простым.
Самостоятельно совершать процесс освобождения от продуктов жизнедеятельности можно было только ночью.
Но и тут были свои, армейские тонкости.
Запрещалось посещать его в течение часа после отбоя и за час до подьёма.
После подьёма, строем, с песней "А для тебя, родная", шли в сортир и сержант давал команду, которую буду помнить, впрочем, как и его самого, до конца жизни:
- Пять минут - пос...ть, пос...ть, оправиться! Разойдись!
Попробуй уложиться в пять минут, когда очков в сортире всего двадцать, а в нашем взводе тридцать два человека. Да ещё соседний взвод не освободил места, а за нами притопал и стоит, перебирая ногами от нетерпения, ещё один взвод.
Ну, а если кого-то, не дай Бог, припрёт в течение дня, то нужно было отпрашиваться у командира.
Не мог я спокойно смотреть на этот цирк. Не зря говорится в народе, кто в армии служил, тот в цирке не смеётся...
Когда выпадало свободное время, прятался за углом или колонной казармы и караулил сержанта.
Напевая под нос "Смуглянку" появляется в проходе Маренич. Я резко, неожиданно выпрыгиваю у него перед носом из-за колонны, как чёрт из табакерки и ору, согласно Уставу:
- Товарищ сержант, разрешите обратиться!
Испуганный моим внезапным, но соответствующим Уставу появлением, он недовольно бурчит:
- Ну, что у тебя, Пуночкин?
Чётко фиксируя правую руку у виска, а левую прижав к ширинке, обращаюсь:
- Товарищ сержант, разрешите срочно в туалет, иначе, могу замарать честь мундира!
Я и друга Кольку Колесникова тоже научил этому приёму.
Через некоторое время у сержанта выработался стойкий, как у собаки Павлова, рефлекс - осторожно передвигаться по казарме, озираясь по сторонам.
Вскоре, на занятиях по физподготовке наш взвод стоял у перекладины и сержант продемонстрировал обязательное упражнение - «подъем переворотом», завершив его простеньким соскоком, при этом смешно разведя колени.
Увидев ироническую ухмылку, он решил поставить меня на место:
- Курсант Пуночкин, к снаряду!
Я подошел к любимому снаряду ещё с детской спортивной школы и, копируя сержанта, поплевав на ладони, замер в неуверенности.
- Смелее, курсант! Это вам не разговорчики в строю раговаривать...
Когда я повис на перекладине, все притихли в ожидании чего-то необычного и я их не разочаровал.
Одним мощным махом выхожу на большой оборот, делаю еще пару любимых элементов и заканчиваю эффектным соскоком, замерев, как вкопанный, без доскока.
Взвод загудел, а сержант заявил:
- Курсант Пуночкин, отставить самодеятельность! Выполнять упражнение строго по нормативу, без выкрутасов!
Пришлось выполнить этот простенький элемент и закончить его соскоком а-ля сержант Маренич, разведя колени.
Взвод ухахатывался и я заметил, как побагровела шея сержанта.
Но больше всего запал в памяти армейский ритуал, напоминающий таинственный шабаш нечистой силы на лысой горе - похороны окурка.
Начался он с того, что сержант обнаружил в спальнем помещении после отбоя "бычок". Была дана команда "подъём". Сержант засекал время и, так как всем не удавалось встать в строй за 45 секунд, процедура повторялась до тех пор, пока норматив не был чётко выполнен.
Затем, прохаживаясь перед строем, он продемонстрировал окурок и спросил:
- Кто курил в казарме?
Все упорно молчали, как белорусские партизаны.
Сержант сдернул с койки простыню и приказал четырём солдатам держать её за углы. После того, как полотнище было натянуто, он торжественно опустил в него окурок.
Представьте себе такую сцену.
Ночь. Тишина. Медленным шагом движется траурная процессия.
Во главе колонны сержант, в руках которого лопата, снятая с пожарного щита, затем, четверо с простыней и за ними весь взвод - скорбящие родственники.
Траурная процессия остановилась у небольшого овражка.
Сержант дал команду:
- Справа, по одному рыть яму.
Таким образом лопата побывала у каждого в руках, вследствие чего образовалась огромная яма, пригодная для похорон не только "бычка", но и целого бегемота.
При смене копальщика, задавался один и тот же вопрос:
- Ты бросил окурок в казарме?
Все ответы были однозначны - нет.
После того, как последний копальщик вылез из ямы, сержант со скорбящим выражением лица опустил в неё окурок и процедура повторилась в обратном порядке.
Затем была обьявлена минута молчания.
Вернулись в казарму заполночь.
Если сказать, что спали как убитые, будет неправдой - ещё крепче.
Следующая стычка произошла по поводу неформального норматива - «отбой за 45 секунд». Сержант с иезуитским усердием отрабатывал с нами подобные «нормативы», про которые нет ни слова в Уставе.
Особенно задевало то, что делается это за счет времени солдатского сна, дефицит которого ощущался постоянно.
Однажды я ему задал вопрос о том, какую цель преследует этот норматив, когда требуется раздеться за минимальное время и улечься в постель и намекнул, что у нас воинская служба, а не первая брачная ночь.
Намека он, конечно, не понял и начал рассказывать что-то о повышении боеготовности всех наших Вооруженных Сил.
Я возразил тем, что отработка норматива отхода ко сну, как раз наоборот уменьшает боеготовность. Это равносильно тому, как если бы вместо приемов атаки, отрабатывать сдачу в плен.
И снова смеялись ребята и багровел сержант, а мне «корячился» очередной наряд вне очередь, только теперь чистить картошку на кухне, за «искажение командира».
Мыть ночью пол мне больше не доверяли.
Почти год учились по программе командиров танков. В августе, когда до окончания обучения осталось две недели, приехали «покупатели» с высшего танкового училища и отобрали ребят со средним образованием и хорошими показателями в учебе (в те времена у них был недобор). Из 30 человек отказались четверо, среди них и я. В итоге, нам не дали возможность закончить учебку, а отправили писарями в штаб дивизии.
Я попал чертежником в оперативный отдел. Служба была не трудной, чертил карты и ходил в штаб, как на работу - от и до.
Частенько, за месяц до соревнований, отзывали на спортивные сборы в Хабаровск. Так незаметно пролетели три года и ни разу не удалось побывать в отпуске. Все зависело от начальства оперативного отдела, а оно было недовольно моими частыми отлучками на соревнования и расстояние до дому тоже было немаловажно, ведь на дорогу уходило больше чем на сам отпуск.
Да и подхалимничать я не любил...
Летом 1961 года отправил документы в Уфимский нефтяной институт и в июле получил приглашение явиться на экзамены к 1 августа. Руководство оперативным отделом имело формальное основание задержать мой «дембель» вплоть до 31 декабря и не преминуло этим воспользоваться.
Казалось, предыдущая история с поступлением повторяется.
Помог, как ни странно, замполит, к которому пришлось обратиться, опять же согласно Уставу.
Он с пониманием выслушал меня и обратился к нач.штаба, а тот, через голову моего начальства, подписал документы на увольнение, в связи с поступлением в ВУЗ.
И вот я вернулся домой.
Раннее, теплое утро. Жалко было будить родителей в столь ранний час.
Прогулялся по двору, где всё было таким родным и устроился на скамье в сквере возле дома.
Спать не хотелось и меня переполняло чувство радости и восторженное ощущение свободы.
Домой попал, когда уже все проснулись и первым делом объелся маминого борща, который снился в армии, затем, по настоящему выспался, впервые за три года.
Вечером с братьями пошли пить пиво.
Так снова началась гражданская жизнь.
--------------
P.S.
Горжусь, что довелось в учебке водить легендарный танк Второй мировой войны Т-34 и стрелять из него. На следующий год их сняли с вооружения.
А в институт я все же поступил.
Вывод: самое главное в Армии - это строго соблюдать Устав.
С детства помните, что вас ждёт впереди, хорошо учитесь и занимайтесь спортом - очень пригодится, правда, и тогда служба мёдом не покажется, но будет протекать нормально, без неуставных отношений.
Отношение к современной Армии, судя по всему - иное, но об этом уже расскажут другие.