Баллада о том, как мы перепутали стол и престол.
Мы кланяемся тем, кого кормим.
В этом — вся чудовищность русского жеста.
В этом — вся его многовековая немота.
КНИГА ПЕРВАЯ. ЖЕСТ
Раньше князь кланялся волхву.
Входил в священную рощу, снимал шлем, опускал голову. Ждал слова. Ждал благословения. Ждал, когда старец с медвежьим когтем на груди посмотрит сквозь него и скажет: «Иди. Ты принят».
Князь кланялся, потому что знал: волхв — от земли и от небес.
А они старше князя.
Земля была до него и будет после.
Землю нельзя обмануть.
Земле нельзя приказать.
Князь кланялся тому, кого кормил.
Он приносил дары на капище.
Он оставлял мясо и мёд у корней священного дуба.
Он просил урожая, победы, сыновей.
И это был правильный поклон.
Поклон тому, кто даёт жизнь.
Поклон тому, кто помнит имена.
Поклон тому, кто видит насквозь.
КНИГА ВТОРАЯ. ПЕРЕВОРОТ
А потом всё перевернулось.
Пришли попы с новым небом.
Принесли новую иерархию.
Сказали: Бог — наверху.
Князь — чуть ниже.
Народ — внизу.
А волхвы — в огне.
И народ поверил. Не сразу, а после многих костров.
С тех пор мы кланяемся тем, кого кормим.
Кормим — и кланяемся.
Платим — и кланяемся.
Отдаём последнее — и кланяемся.
Мы перевернули мир.
Мы поставили тех, кто ест с нашей руки, выше тех, кто эту руку кормит.
Мы отдали им порог.
Мы отдали им хлеб.
Мы отдали им спину.
И теперь мы сгибаемся перед теми, кто живёт нашим трудом.
КНИГА ТРЕТЬЯ. КОРМЛЕНИЕ
Вспомните, как это было устроено.
Князь посылал в волость наместника — кормиться.
У наместника не было жалованья.
Ему давали право брать.
Он брал мясо, хлеб, овёс, сено, мёд, деньги.
Трижды в год: на Рождество, на Пасху, на Петров день.
Въезжал в должность — въезжий корм.
Судил — пошлины.
Клеймил лошадей — пятно.
Торговал — мыт.
Женился — выводная куница.
Чем дольше сидел — тем больше брал.
А срока у него не было.
И народ кормил.
И народ платил.
И народ кланялся.
Потому что наместник — княжеский человек.
Потому что князь — от Бога.
Потому что так надо.
КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ. ХЛЕБ-СОЛЬ
Есть древний обычай — встречать гостя хлебом-солью.
Раньше так встречали равного.
Раньше так встречали путника.
Раньше так встречали того, кто пришёл с миром.
Теперь мы так встречаем кормленщика.
Он въезжает во двор.
Мы выносим рушник, каравай, солонку.
Мы кланяемся в пояс.
Мы говорим: «Милости просим, батюшка».
А он — ест.
Ест наш хлеб.
Ест нашу соль.
Ест нашу жизнь.
И мы кланяемся.
Потому что так надо.
Потому что всегда так было.
Потому что мы забыли, как это — не кланяться.
КНИГА ПЯТАЯ. ЧТО МЫ ОТДАЛИ ВМЕСТЕ С ПОКЛОНОМ
Мы отдали им достоинство.
Раньше людин — свободный человек — не кланялся никому, кроме богов и предков. Он стоял на вече прямо, смотрел князю в глаза, кричал: «Поиди прочь!»
Теперь мы сгибаем спину перед каждым, у кого печать на бумаге.
Мы отдали им порог.
Раньше порог был священной границей. За порогом — дом. В доме — семья, печь, боги. Князь не смел переступить порог без спроса.
Теперь они входят без стука.
Им открывают ключом, кодом, страхом.
Порога больше нет.
Мы отдали им голос.
Раньше площадь слышала крик.
Теперь площадь слышит только шёпот — да и тот оглядывается.
Мы отдали им память.
Раньше мы помнили, что власть — это договор.
Что князя можно прогнать.
Что земля — наша.
Теперь мы помним только очередь за хлебом и дату платежа.
КНИГА ШЕСТАЯ. СТРАХ И СТЫД
Страх и стыд — вот из чего сделан наш поклон.
Мы кланяемся, потому что боимся.
Боимся, что завтра войдут с ордером.
Боимся, что послезавтра поднимут налог.
Боимся, что через год придут и скажут: «Освободи дом».
Мы кланяемся, потому что стыдимся.
Стыдимся своей бедности.
Стыдимся своей покорности.
Стыдимся того, что кланяемся.
Но стыд тише страха.
Стыд молчит.
Стыд сгибает спину вместе со страхом.
И мы стоим — согнутые, молчаливые, вечные.
Как деревья у обочины, которые гнутся под ветром тысячу лет.
КНИГА СЕДЬМАЯ. ЦЕРКОВНЫЙ ПОКЛОН
Церковь научила нас кланяться правильно.
«Всякая власть от Бога».
«Рабы, повинуйтесь господам своим».
«Блаженны нищие духом».
Поклон стал добродетелью.
Смирение — спасением.
Молчание — золотом.
Игумен кланяется епископу.
Епископ кланяется митрополиту.
Митрополит кланяется патриарху.
Патриарх кланяется князю.
Все кланяются.
Все согнуты.
Все помнят своё место.
А снизу, из самого низа, из-под земли, из-под лаптей и сохи, доносится тихое:
— Господи, помилуй.
Это народ.
Он уже не кричит.
Он молится.
КНИГА ВОСЬМАЯ. ДВОРЦЫ
Сегодня князья живут в замках.
Не в теремах — в замках.
Стены, охрана, вертолёты, версты колючей проволоки.
Они отгородились от нас так, как никогда не отгораживались их предки.
Потому что предки кормились с руки.
А эти — не кормятся.
Эти — берут.
И чем больше они берут, тем выше стены.
Чем выше стены, тем ниже наши поклоны.
Чем ниже поклоны, тем страшнее им выглянуть за ворота.
Они знают: мы кланяемся, но не забыли.
Мы молчим, но помним.
Мы согнуты, но не сломаны.
КНИГА ДЕВЯТАЯ. МЕДВЕЖИЙ КОГОТЬ
В лесах, в самых глухих углах русской земли, ещё живут старики, которые помнят.
Они не кланяются чиновникам.
Они не ходят в церковь.
Они держат под рубахой медвежий коготь — оберег от новой власти, которая на самом деле очень старая.
Их осталось мало.
Скоро не останется совсем.
И тогда медвежий коготь ляжет в землю вместе с ними.
Но земля — она помнит.
Она хранит всё, что в неё положили.
И однажды, когда мы перестанем кланяться, земля отдаст нам этот коготь.
И мы вспомним, как это — стоять прямо.
КНИГА ДЕСЯТАЯ. ПЕРЕВЁРНУТЫЙ МИР
Раньше князь кланялся волхву.
Потом князь стал убивать волхвов.
Потом князь перестал кланяться вообще.
А мы — кланяемся.
Мы кланяемся тем, кого кормим.
Мы кланяемся тем, кто ест наш хлеб.
Мы кланяемся тем, кто спит на наших перинах.
Это перевёрнутый мир.
Мир, где слуга стал господином.
Где наёмник стал помазанником.
Где должник стал судьёй.
И мы живём в этом мире тысячу лет.
И забыли, что можно иначе.
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОРОГ
Мы забыли, где наш порог.
Мы впустили их в дом.
Постелили им лучшую скатерть.
Поставили лучшее пиво.
Закололи лучшего барана.
И теперь они живут у нас.
Спят на наших кроватях.
Едят с наших тарелок.
Судят нас нашими же законами.
А мы кланяемся.
Каждый день.
Каждый час.
Каждым взглядом.
Потому что порога больше нет.
Потому что мы сами его стёрли — своими поклонами.
КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ. ПАМЯТЬ О ПРЯМОТЕ
Но память — странная вещь.
Она не умирает.
Она лежит в земле, как берестяная грамота, и ждёт, когда её откопают.
Она звенит в валдайских колокольчиках.
Она шепчет в лесных овинах, где всё ещё прячут медвежий коготь.
Она говорит: ты был прямым.
И если это было однажды — это может случиться снова.
Мы можем вспомнить, как это — стоять, не сгибаясь.
Как это — смотреть в глаза.
Как это — говорить: «Нет».
Мы можем перестать кланяться тем, кого кормим.
КНИГА ТРИНАДЦАТАЯ. СЛОВО
Слово, которое мы забыли, — «людин».
Так называли свободного человека.
Человека, который сам решал, с кем воевать и кому кланяться.
Который кормил князя с руки — и мог указать ему на порог.
Людин не кланялся наместнику.
Людин не целовал руку епископу.
Людин не опускал глаза перед боярином.
Он стоял прямо.
Потому что земля, по которой он ходил, принадлежала ему.
Потому что хлеб, который он ел, был выращен его руками.
Людин ушёл.
Его сожгли вместе с волхвами.
Его закопали вместе с вечевым колоколом.
Его забыли вместе с медвежьим когтем.
Но слово осталось.
Оно ждёт в языке, как зерно в земле.
Оно прорастёт, когда придёт время.
КНИГА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. НЕПРОЧИТАННОЕ ПОСЛАНИЕ
В 1113 году Владимир Мономах написал сыновьям «Поучение».
Там были такие слова:
«Не дайте пакости деяти отроком, ни своим, ни чюжим, ни в селах, ни в житех, да не кляти вас начнут».
Не давайте своим людям творить насилие.
Чтобы вас не проклинали.
Он знал, что проклинают.
Знал, что ненавидят.
Знал, что каждый поклон — это ложь, застывшая в спине.
Его не услышали.
Отроки продолжали творить пакость.
Народ продолжал кланяться.
Проклятья продолжали звучать — тихо, под рубахой, вместе с медвежьим когтем.
КНИГА ПЯТНАДЦАТАЯ. КОНЕЦ ПОКЛОНА
Я не знаю, когда это случится.
Может быть, через год.
Может быть, через сто лет.
Может быть, никогда.
Но это возможно.
Потому что однажды в одной из волостей, в одной избе, на одной завалинке встанет старик.
Он выйдет навстречу саням.
Снимет шапку.
Посмотрит на людей в дорогих шубах.
И не поклонится.
Он скажет тихо, почти шёпотом:
— А мы тебя не кормим.
Ни тебя, княже.
Ни тебя, владыко.
Ни вас, бояре.
Пойдите прочь.
И сани развернутся.
И уедут.
Потому что это — единственное, чего боится власть.
Не бунта.
Не революции.
Не крови.
А тихого, спокойного, уверенного:
не кормим.
И не кланяемся.
Я хочу верить, что однажды мы вспомним.
Вспомним, как это — стоять прямо.
И тогда закончится тысячелетнее кормление.
И тогда мы перестанем кланяться тем, кого кормим.