Рукопись-2. ГЛАВА 39.
Я подъехал к дому Хенаро, когда солнце уже клонилось к полудню, бросая длинные тени от редких кустов. Дон Хуан сидел на своем обычном месте, полуприкрыв глаза, казалось, он растворялся в раскаленном воздухе. Мы обменялись лишь парой слов, а потом он мягко, но настойчиво, сдвинул меня в то состояние повышенного осознания, когда мир вокруг становится острым, как бритва.
— Ну вот, Карлос, — проговорил дон Хуан, и его голос казался частью самого шелеста листвы, — снова мы собрались. Совсем как в тот день, когда ходили на плоский камень. И сегодня ночью мы сходим в те места ещё раз. Но прежде, чем ты снова окунешься в ту силу, тебе нужно понять кое-что о самой вселенной.
Я почувствовал знакомое волнение.
— А что же мне понять, дон Хуан?
Дон Хуан слегка наклонил голову.
— Твоя мелочность, Карлос, цепляется за идею равенства, не так ли? Ты видишь мир плоским, словно высушенную лепешку. Но магам давно известно, что вселенная составлена из уровней. Не просто из мест, которые можно посетить, но из самих уровней бытия, которые энергетическое тело может пересекать.
Мой ум споткнулся.
— Это что-то вроде… разных этажей в здании?
Дон Хуан издал сухой, почти беззвучный смешок.
— Нет, — произнес он мягко, но с такой пронзительной силой, что я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. — Я уже говорил тебе, мы не равны, Карлос. Я — охотник и воин, а ты — паразит.
Я всегда помнил тот случай. Мое сердце ёкнуло как и в обычном осознании, но теперь кроме эмоций отторжения просыпалось любопытство. Паразит? Это было оскорбительно и одновременно… жутко правдиво в каком-то необъяснимом смысле.
— Паразит, дон Хуан? Почему?
— Потому что ты привязан к одному уровню. К тому, что ты называешь «реальностью», — дон Хуан отмахнулся рукой, словно сгоняя назойливую муху. — Твоя мелочность не позволяет тебе видеть другие. Ты ждешь, что мир даст тебе готовую форму, и обижаешься, когда форма не совпадает с твоими ожиданиями.
— Но, дон Хуан, — я чувствовал, как во мне закипает сопротивление, — разве воин не берет энергию у мира? Чем это отличается?
— Тем, что воин платит, — он посмотрел на меня в упор. — Вниманием. Намерением. Своей смертью. А ты думал, это бесплатно? Паразит берет и не отдает, не хочет отдавать. Воин берет и возвращает сторицей. Разницу чувствуешь?
Я молчал. Разницу я чувствовал, но признавать ее не хотелось.
В этот момент дон Хенаро, который до сих пор был совершенно невидимым, внезапно просочился сквозь землю прямо передо мной, как будто поднимаясь из густой жидкости. Он поднялся примерно по пояс, а затем, словно забыв о гравитации, сделал шаг в сторону и завис в воздухе на высоте моего роста. Его нечеловеческие глаза озорно сверкнули.
— Он думает, что все здесь ходят по одному полу, дон Хуан! — пробормотал Хенаро, а затем, с легким кряхтением, вытащил себя из воздуха и плавно опустился, оказавшись уже не передо мной, а за моей спиной.
Я резко обернулся, но он уже вернулся на свое место.
— Тебе не любопытно, каким образом те отвратительные типы бросили вызов смерти? — спросил дон Хуан, глядя на меня с выражением, которое я безошибочно воспринял как ожидание.
Я понял его игру. Он ждал, что я попрошу привести пример.
— Ты ждешь, что я попрошу тебя привести пример, да?
— О-о! Это — великое мгновение! — сказал дон Хуан, похлопав меня по спине. — Мой бенефактор добился того, что в этот момент я уже ерзал на стуле: я попросил его привести пример, и он его привел. Теперь я собираюсь, в свою очередь, привести пример тебе. Независимо от того, попросишь ты меня об этом или нет.
Дон Хенаро же, словно проглотив что-то невидимое, вдруг начал расти вверх, становясь всё выше и выше, пока его голова почти не касалась верхушек деревьев. Он выглядел как колоссальный, но при этом совершенно невозмутимый великан. Затем он мгновенно уменьшился до размера муравья и, глядя на меня снизу, издал писк, явно пародируя мою манеру говорить.
— Основным свойством любого мира, Карлос, — дон Хуан начал, и его голос казался мне частью самого воздуха, — является уравнивание того, что в нём. Мир – уравнивает все что в нем, в определенном … хм… диапазоне, но и те кто в нем уравнены – снова уравнивают все что могут – еще сильнее.
— Это следует из определения мира, — дон Хуан указал на плоскогорье. — Мир есть нечто, воспринимаемое наблюдателем. Наблюдатель уравнивает неуравнимое. И от того, как именно он это делает, зависит результат. Поэтому, когда ты жалуешься на отсутствие равенства, Карлос, — это тот результат, которого ты сам достиг, создавая свой мир из ничего.
— Ты хочешь справедливости? Так получай её. Вот она, твоя — сейчас и здесь. — Дон Хуан указал рукой в никуда. — Глупо завидовать успешным, у них следует учиться, но ещё глупее завидовать деградирующим.
Он помолчал. Ветер пошевелил его седые волосы. Где-то далеко, на краю пустыни, солнце коснулось горизонта. Хенаро перестал двигаться и замер, став частью камней у стены.
— Подумай, Карлос, — дон Хуан продолжал уже тише. — Если у кого-то есть конфетка, потому что у него сегодня день рождения, а у тебя нет, потому что твой день рождения в декабре, — это ещё не повод считать сей факт несправедливым. Иерархия справедлива, когда по данному вопросу высший включает в себя низшего полностью, то есть успешно прошел его путями и давно ушел дальше. Следовательно, высший понимает низшего. И это не неравенство. Это равенство.
— И оно в том, Карлос, — дон Хуан сделал ударение, — что сумма твоих эффективных усилий неизбежно приведет тебя туда же, куда и каждого другого. Каждый получает то, чего заслуживает. А заслуживает он то, к чему устремляет равнодействующую своих сил.
Я посмотрел на свои руки. Они были обычными. Но в тот момент мне показалось, что я вижу их впервые.
— Иерархия, Карлос, как и ее отсутствие, всегда находится в восприятии наблюдателей. И наблюдатель наблюдателю рознь. Когда ты смотришь на иерархию «сверху», то нет никакой иерархии; когда смотришь «снизу» — она есть.
— Вот пример, — дон Хуан продолжил. — Когда ты становишься пожилым человеком, то не видишь особой разницы в возрастах людей, а в детстве каждый год разницы тобой будет замечен. Здравый руководитель всегда чувствует себя равным своим подчиненным. Но они могут думать иначе, и никак им не докажешь: они сами создадут иерархию из ничего.
— Нередки также случаи, — дон Хуан усмехнулся, — когда такие создаватели попросту принуждают своим намерением слабого руководителя становиться деспотом и тираном, как они подсознательно и хотели.
— В итоге мы видим, Карлос, что иерархия подобна зеркалу. Каков сам человек, такую иерархию вокруг он и замечает. Свободный, где бы в иерархии ни находился, не усматривает ненеобходимого неравенства и потому не создает его.
— Замечать иерархию — удел младых и слабых, а осуждать иерархию — удел ущербных. Для воина-наблюдателя иерархии в негативном ее понимании вовсе нет, есть лишь вполне демократическое общение, идущее по своим законам, где ступени в иерархии обретаются любым автоматически — лишь на основании его адекватных действий, но вовсе не его капризных желаний.
— Проблема как раз в том, Карлос, что твое место в человеческой иерархии, как и в любой другой, образуется по факту, само, как сумма всего лучшего, что ты содержишь, а не в результате твоих притязаний и фантазий относительно себя.
— Получается, — сказал я, — что иерархия — это просто честная оценка?
— Оценка, — повторил дон Хуан. — Хорошее слово. Но кто оценивает? Ты сам, Карлос. Каждым своим действием. Каждым взглядом. Каждым решением. Ты непрерывно ставишь себе оценку. И мир соглашается… или нет.
Он помолчал. Хенаро замер. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы сказанное опустилось на дно.
— Теперь ты понимаешь, Карлос, что иерархия — это не про то, кто выше, а про то, кто понимает больше. Иди-ка, поищи свою истинную высоту.
— Очевидно, Карлос, — дон Хуан медленно кивнул, его взгляд пронзал меня насквозь, — что иерархию делаем мы сами. Но от того, как ты это сделаешь, зависит, разберешься ли ты, достигнешь ли… А разве не это - то, что нам нужно?
— Ты не забывай, Карлос, — продолжал дон Хуан, глядя на плоского Хенаро, — тот мир, что все воспринимают, уже является результатом проецирования вселенной на плоскость. То есть процесс первого внимания — это, прежде всего, устранение иерархии. В итоге получается мир, который многим из нас совсем не нравится.
Хенаро печально вздохнул, а я засмеялся потому что у него или его Дубля явно не было оснований жалеть себя.
— Процесс роста осознания, — дон Хуан сделал паузу, его глаза сверкнули, — обратен работе первого внимания: нужно проинтегрировать тень иерархии и получить то, что было спроецировано, — вещественный мир. Это и есть Знание.
Хенаро облегченно выдохнул, и я опять засмеялся, смущаясь. Но дон Хуан невозмутимо продолжал:
— Ведь, по сути, Карлос, иерархию мира как ступеньки - делаем мы сами потому, что не способны воспринять всю истину целиком, — дон Хуан повернулся ко мне. — Есть вещи внутри нашего мира, есть и снаружи. Есть то, что мы можем воспринять, а есть то, что не можем, — это уже иерархия.
— Вот смотри, Карлос, — дон Хуан указал пальцем в воздух, — есть иерархия непознаваемого, неизвестного и известного. Я говорил тебе не раз: «Древние видящие не пытались найти тот порядок, в котором должны располагаться истины об осознании. Это стало одной из их величайших ошибок, имевшей роковые последствия. Заключались эти последствия в том, что древние видящие решили: неизвестное и непознаваемое суть одно и то же. Исправить эту ошибку удалось только новым видящим».
— Древние видящие увидели эти вещи равными, — дон Хуан говорил спокойно. — Но: «когда принимаемое за неизвестное оказывается непознаваемым, результаты бывают катастрофическими. Видящий чувствует, что истощен и вконец запутан. Им овладевает глубочайшая подавленность. Тело теряет тонус, ясность и уравновешенность улетучиваются. Ведь непознаваемое не дает энергии. Оно находится вне пределов досягаемости человеческого существа, в области, вторгаться в которую не следует ни бездумно, ни даже с величайшей осмотрительностью».
— Непомерной цены хватит, или нужны еще аргументы? — дон Хуан усмехнулся.
Я вспомнил и привел академический контраргумент, что органы тела одинаково важны, равны и не составляют никакой иерархии, на основании того, что с удалением любого из них наступит нарушение функций организма.
— Ты заставил это звучать глупо, — дон Хуан покачал головой, органы связаны между собой иерархически и именно связь ты и нарушаешь, удаляя органы. Разрушить систему можно любым антисистемным действием, а вот создать ее – задачка посложнее, тебе потребуются иерархические уровни по типу «причина-следствие». Видишь ли, органы — это уже плоская, а не вертикальная система, хотя она есть отражение вертикальной системы: энергетических слоев, соответствующих органам. Но любой ученый, поднатужившись, все же смог бы выстроить органы в порядке их важности для жизнедеятельности. В достижении ЛЮБОЙ цели выстраивается иерархия, приоритеты и так далее. По сути же, этот аргумент отсутствия иерархии - как раз и утверждает, что нарушение иерархии ведет к негативным последствиям – он изобразил ученого-неудачника, который не может схватить с земли палку.
Хенаро собрал все органы обратно в свой невидимый торс. Он погладил живот и улыбнулся. — Карлос, я настоятельно советую тебе найти свое ключевое звено. Мы понимающе посмеялись, однако я спросил:
— Дон Хуан, — спросил я, — а что является ключевым звеном в человеке?
— В каком смысле? — он прищурился.
— Ну, если машина — это свечи зажигания, то человек — это… что?
Он посмотрел на Хенаро. Хенаро замер, перестал дышать, перестал моргать, перестал быть — на секунду он стал абсолютно неподвижной статуей.
— Намерение, — сказал дон Хуан. — Человек — это намерение быть человеком. Убери его — и останется кусок мяса. Но до этого нужно дорасти. Сначала разберись со свечами, он сделал комичный жест, намекающий на свечи от геморроя.
— Может быть, Карлос, следует понять, — дон Хуан медленно поднял руку, указывая на пылающее солнце, — что иерархия вся — это изначальная живая и рабочая система. Из нее лишь какие-то досужие умники, ослепленные своим псевдознанием, выбросили главное, оставив только то, что сочли ценным для себя. Но в итоге утратили иерархию: то есть всё необходимое для производства той ценности, за которой они гнались.
— Это всё равно, Карлос, — дон Хуан проигнорировал хаос, — как поменять матрешечный завод на десять вагонов матрешек, равных друг другу по цене. На месяц тебе матрешек хватит, а завод мог бы функционировать десятки лет. В этом разница подходов смертного и вечного.
Дон Хенаро разочарованно уселся с видом полного отчаяния.
Я снова, извинительным тоном привел другой пример-аргумент, что, мол, иерархии не существует и не должно, ведь в оркестре нет иерархии между инструментами, — дон Хуан покачал головой и обращаясь как бы не ко мне, а к породителю подобной аргументации. — Полноте-с, батенька. Зачем приводить аргументом отсутствия вертикали-иерархии — наличие плоскости? Ну, - он подмигнул – леса нет, потому что есть горы?
— В музыке иерархии между инструментами и не должно быть, — продолжил дон Хуан. — Зато там есть другие иерархии: звукоряд — гаммы — трезвучия — аккорды — мелодия. Имеется иерархия ритма как: времени всей композиции, начала и конца партии каждого инструмента, начала каждой ноты и длительности самих нот. Есть и иерархия тембра: низкие частоты, средние частоты, высокие частоты. Инструмент можно заменить, убрать, добавить новый, а то что я перечислил – нельзя убрать и нельзя добавить новое.
Дон Хенаро, словно по волшебству, в мгновение ока создал единую, гармоничную волну звука, которая медленно потекла сквозь меня. Он превратился в чистую вибрацию, показывая низкие, затем средние, затем высокие частоты. Затем он словно распался на отдельные ноты, которые выстроились в идеальную гамму, а потом сформировали красивый аккорд.
— Если спросить тебя: что предпочтешь послушать — Вивальди на любом инструменте или лажу на любимом тобою гобое, — ты знаешь ответ, Карлос. Таким образом, иерархия-приоритет в музыке осуществилась в том, что важнее всего наличие звука, затем — его частота, а лишь затем — его окраска. Иерархия – это важность для достижения цели. Так и ты – чтобы осуществить свое предназначение в первую очередь должен быть, затем осознавать в бытии, затем осознавать в небытии. Но чаще всего ты … перебираешь инструменты.
— Отдай себе отчет, Карлос, — дон Хуан наклонился ко мне, — что, слыша мои слова, ты мыслишь, и твое мышление разделяет вещи. Ты выстраиваешь иерархию: Мескалито ставишь на одно место, союзников на другое, Дух на третье, Орла на четвертое. Фантомов отделяешь от воинов, воинов от видящих, видящих от людей знания, сопоставляя признаки. Сопоставление признаков, наблюдение связей и ранжирование приоритетов дают Знание.
Дон Хенаро сопровождал это оживленной жестикуляцией, достойной наград.
— Если же вещи идут сплошным однообразным потоком, некой неранжированной кучей — то это как «фэнтези», Карлос, через запятую: «Вот есть орел, детки, а еще есть дух, а еще есть накат, союзник, летун, лазутчик, смерть, блаблабла…» — дон Хуан покачал головой. — Из всего этого, если так подать, получится сказка без морали. Это как раз твое объектное описание, бессвязное. Мир как энергия - един, иерархичен и тотально взаимосвязан.
— Даже твои любимые алгоритмы делания являются иерархией, где следствие не может обогнать причину, — дон Хуан усмехнулся. — Нельзя сначала пописать, а лишь затем расстегнуть ширинку. Или, считаешь, можно?
— Вы все — иерархоманы, Карлос, — дон Хуан подытожил, — но не осознаете этого. Смотри: главное — ты, потом все остальные. Иерархия. И она никуда не денется, пока ты дышишь. А теперь попробуй навести иерархию в собственных мыслях.
Я сидел, пытаясь осмыслить слова дона Хуана. Мой мозг, привыкший к уютной плоскости повседневности, упирался.
— Отрицание иерархичности, Карлос, — проговорил дон Хуан, и его голос словно поднимался из самой земли, — это самая странная из всех странных вещей, что ты, человек, умудряешься выдумать. Будто не ясно, что существуют ряды, в которых одно целое содержит в себе другое, как галактика содержит звезду, звезда — планету, планета — спутник. Или как кварк — электрон, электрон — атом, атом — молекулу. Или ты сам, Карлос, состоишь из органов, которые состоят из клеток.
Дон Хенаро иллюстрируя, швырнул в меня горсть пыли, но она не долетела, так же как идея иерархии не совсем доходила до меня, воспитанного в духе равенства.
— Может, тебе следует задуматься, Карлос, — продолжил дон Хуан, читая мысли — по какой реальной причине ты отрицаешь это священное расположение вещей? Может только потому, что обуян чуждыми идеями псевдоравенства, псевдобратства и псевдосвободы?
Хенаро недовольно фыркнул.
— Иерархия существует, Карлос, — дон Хуан прищурился. — И если ты, нормальный человек, против нее, значит, ты ее просто не знаешь, представляя что-то там свое, словно слепой, танцующий в пустыне. — Специально, ради такого случая, посмотри толкование слова «иерархия», — дон Хуан кивнул в сторону автомобиля, где я держал тома энциклопедии. Я принес нужный том.
— «Иерархия (от др.-греч. ἱεραρχία, из ἱερός «священный» и ἀρχή «правление») — порядок подчиненности низших звеньев к высшим» - прочитал я.
- Слышишь, Карлос? Священное правление. То есть изначально речь идет о справедливом праве творца над своим творением.
— Звучит как оправдание тирании, — сказал я.
Дон Хуан рассмеялся.
— Ты слышишь только то, что боишься услышать. Я говорю о творце и творении. О причине и следствии. О том, что мать старше дочери. Это для тебя тирания? Надеюсь, ты не из тех, кто осуждает Орла за то, что тот наделил тебя осознанием?
Я молчал. Он забрал у меня книгу.
— Еще: «Иерархия — это последовательное расположение элементов чего-то общего по отношению друг к другу. Важный момент заключается в том, что на верхней ступени должно находиться что-то важное, а на нижней — мелкое и незначительное», — дон Хуан выказал одобрение написанному. — Если тебе почему-то обидно, что что-то может быть выше тебя, Карлос, просто стань больше и значительнее. Ропща, ты становишься еще мельче.
Дон Хенаро принялся строить пирамидки из подручных материалов. Он нагромождал одно на другое, они падали, он вздыхал и начинал заново.
— Трудно понять? — дон Хуан усмехнулся. — Но ты пойми: то, что легко понять, — не то, что мы ищем. Мы ищем то, что понять трудно. Понимание уровней и иерархии требует повышенного осознания, потому что их точных аналогов нет в первом внимании. «Когда маги говорят о мире постижения шаманов древней Мексики, то подразумевают вещи, которые не имеют аналогов в обыденной жизни».
— Человек отрицает иерархию, потому что решил её отрицать, ему некогда разобраться, — дон Хуан покачал головой. — Но если он начнет разбираться, то придет к тому же пониманию, ибо истина одна. Иерархии как раз и нет тогда, когда ты не пытаешься разобраться, когда ты занимаешься деланием.
Он повторил это дважды. В это время дон Хенаро материализовал перед собой невидимую машину. Он сел за руль и принялся крутить его и вступил в диалог:
— Смотри, если ты едешь на машине — иерархии нет, Карлос. Вокруг такие же машины, и ты такой же водитель, как все, не считая полицейских и пешеходов. Однако если машина сломается, и ты попытаешься разобраться в том, как она устроена, то увидишь иерархию ее частей. Одни части не будут равными другим, одни будут важнее, а другие — менее важны.
В этот момент машина Хенаро заглохла. Хенаро вывалился из нее и принялся бить по невидимому бамперу и протирать стекло. Затем он важно заявил:
— Магия — это приложение воли к ключевому звену, Карлос, твоя машина — это свечи зажигания. Я рассматриваю свечи как ключевое звено явления, именуемого машиной. Подействовав на них своей волей, я могу сделать так, что твоя машина не будет работать».
Хенаро «заменил» невидимые свечи зажигания и машина «завелась».
— Почему он не выбрал заменить бампер или зеркало заднего вида, Карлос? — дон Хуан усмехнулся. — Потому что выстраивание иерархии зависит от цели. Иерархия возникает при постановке цели, при разработке стратегии. Иерархию отрицают те, кто еще не пытался разобраться, не ставил цель, не разрабатывал стратегию.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Теперь, Карлос, скажи: какую цель ты ставишь перед собой?
Я открыл рот и закрыл. Я не знал.
— Вот об этом и речь. Ты отрицаешь иерархию, потому что у тебя нет цели. А без цели действительно нет иерархии. Есть только хаос. Ты хочешь жить в хаосе?
— Нет.
— Тогда найди цель. Все остальное приложится.
Он помолчал. Солнце уже почти село. Воздух стал прохладнее.
— Теперь я расскажу тебе про равенство, Карлос. Прежде всего, наверное, следует задать вопрос: равенство в чем? Если этот вопрос останется без подробного ответа, знай: в этом случае идея равенства — не более чем популистский лозунг.
— Равенство благ, — неуверенно протянул я. — Материальных.
— Ну, сам пораскинь, — дон Хуан слегка покачал головой. — Если поровну поделить совокупный продукт, который люди реально производят, каждому достанутся сущие копейки, не говоря уже о полной дестабилизации экономики. Ты сначала произведи что-то ценное, да побольше, а уж потом, когда сам наешься, можешь раздать остатки соседям. Но, боюсь, даже первый раз вспотев, ты пересмотришь свои воззрения.
— Но есть же люди, которым повезло меньше, — возразил я.
— Повезло? — дон Хуан приподнял бровь. — Ты веришь в случай? Я думал, ты уже перерос это. Каждый человек имеет то, что может иметь, согласно своей личной силе. Если дать всем поровну, то одному станет мало — и его личная сила, его честный самоотверженный труд обесценятся. Тот, кому достанется больше, чем ему положено, тоже испортится — ты же в курсе, лишения очищают душу, а богатство развращает. Человек, которому «не положено» иметь больше ценностей, все же получив их, быстро утратит. Не в одном, так в другом.
— Это жестоко, — сказал я.
— Это не жестоко. Это — закон сохранения, карма, справедливость. Ты называешь жестокостью закон гравитации? Он просто есть. Иди в окно и прыгни — гравитация тебя не пожалеет. Но ты же не называешь ее жестокой. Ты просто знаешь: так устроен мир.
Он сделал паузу.
— Будь ты поумнее, ты бы заметил, Карлос, что речь идет о некоем коэффициенте, который нужно ставить перед каждым человеком так, чтобы души людей функционировали одинаково адекватно — накапливали опыт. Вот и получается, что мы и так равны, но в адекватном функционировании души. А блага — величина переменная, которая зависит напрямую от твоего уровня развития, кой мы именуем уровнем осознавания. Равенство вот, Карлос: ИКС равен ценности поделенные на уровень осознанности. Х равен у всех, а ценности, какими бы они ни были, имеют обратную корреляцию с уровнем твоего развития. Чем больше ценностей у тебя, тем выше должен быть уровень. Если ценности получены обманным путем, жизнь всегда сделает так, чтобы ты либо утратил эти ценности, либо вырос. Но обычно второй вариант не срабатывает, Карлос, а срабатывает первый.
Я сидел, пытаясь осознать, как иерархия, которую я так долго отрицал, оказалась не просто навязанной иллюзией, а живой, дышащей частью самого бытия. Мой разум был в замешательстве, но я чувствовал, что что-то внутри меня сдвигается. Но он снова удивил меня.
— Равенство и иерархия, Карлос, — дон Хуан медленно произнес, и его голос был подобен глубокому гулу земли, — истинная пара. А потому, Карлос, равны между собой. Я запутался.
В этот момент дон Хенаро заговорил высоким голосом как отличник на уроке:
— Равенство и Иерархия - Равны в том, что равенство круче иерархии в том, что Вселенная целостна, и представляет собой нечто одно, единое, неразделимое, вечное, совершенное.
— А иерархия, Карлос, — продолжил дон Хуан, и его взгляд стал острым, как бритва, — круче равенства в том, что дает разность потенциалов для развития этого единого путем его разделения на несовершенные, неравные части.
Идеальная сфера моего состояния вздрогнула. На ее поверхности появились трещины, и затем она взорвалась с тихим, но отчетливым хлопком на бесчисленное множество самых невероятных, нелепых частей. И все эти несоразмерные, абсурдные части метались в воздухе, создавая хаотичную, но очень живую картину. Я волевым усилием остановил эту круговерть. Доны одобряюще кивнули.
— Тогда зачем выбирать? — нашелся я. — Если они равны, если они не существуют друг без друга?
— А кто сказал, что нужно выбирать? — дон Хенаро поднял бровь. — Ты выбираешь между правой и левой ногой, когда идешь? Ты просто идешь. Он продемонстрировал выбор.
— Равенство и иерархия, Карлос, попросту не существуют друг без друга, — дон Хуан усмехнулся, глядя на это нелепое зрелище. — Но иерархия немного старше. Не паразит тот, кто сам себя создает. Каждый раз заново.
Хенаро выглядел очень усталым, словно проделал невероятно долгий путь. Он посмотрел на меня, улыбнулся, закрыл глаза и растворился в мареве над пустыней.
Дон Хуан поднялся.
— А ты, Карлос? Ты готов собирать себя заново? Не из готовых форм, которые тебе дали, а из тех частей, которые ты сам нашел в своих снах, в своих битвах, в своих поражениях?
Я смотрел на пустое место, где только что был Хенаро.
— Я не знаю, — сказал я.
— Это честный ответ, — кивнул дон Хуан. —Надеюсь теперь тебе есть над чем работать.
— Ты боишься этого слова, Карлос. «Паразит». Ты слышишь в нем осуждение. Приговор. Клеймо.
— А разве нет?
— Нет. — Он поставил чашку. — Паразит — это не приговор. Это диагноз. И диагноз — не наказание, а указание. «У тебя болит здесь — лечи здесь». Ты обижаешься на врача, который нашел твою болезнь?
— Но ты сказал, что ты – воин-охотник, а я — паразит. Это не похоже на диагноз. Это похоже на...
— На правду, — перебил он. — Которая тебе не нравится. Потому что ты видишь в ней только ярлык, а не возможность.
Он помолчал.
— Наихудший паразит, Карлос, — тот, кто может не быть им, но выбирает быть. У кого есть сила, есть знание, есть возможность стать охотником — но он остается. Присасывается к чужой энергии, к чужим мирам, к чужой вере, потому что так проще. Ты не таков.
— Почему же?
— Ты здесь, — просто сказал дон Хуан. — Ты задаешь вопросы. Ты записываешь ответы. Ты возвращаешься, даже когда тебе больно. Паразит не возвращается туда, где ему указывают на его паразитизм. Паразит избегает боли. Ты — нет.
Я молчал.
— Ты просто не видишь альтернативы, — продолжал он. — Ты не знаешь, как это — быть охотником. Ты никогда не видел мир так, как видит его тот, кто сам создает свою реальность, а не потребляет чужую. Ты даже не пытался представить, какой энергией там можно дышать.
— Покажешь?
— Нет. — Он покачал головой. — Это нельзя показать. Это можно только сделать. И делать каждый день. Каждый сон. Каждое действие. Пока однажды ты не поймешь, что уже не берешь — а создаешь. Не ждешь — а идешь. Не паразитируешь — а охотишься.
— И долго это длится?
— Всю жизнь, — улыбнулся дон Хуан. — И еще немного после, вечно.
Он поднялся.
—Первый шаг ты уже сделал. Ты перестал оправдываться. Ты посмотрел на слово «паразит» не как на оскорбление, а как на вопрос. Это уже много.
Он исчез в темноте. Я остался сидеть со своей шляпой, со своими словами, со своим диагнозом, который вдруг перестал быть приговором. Где-то далеко со скалы осыпались камни.
