В 80-х здесь пытались лечить шизофрению, воздействуя на мозг через сны. Что-то пошло не так. Завод закрыли, но «пациенты» остались. Они спят вечным сном в подземных капсулах. И иногда их сны вырываются на свободу — через того, кто уснул не в том месте.
Бывают места, от которых инстинктивно отворачиваешься. Завод «Онейрон-7», или «Завод Снов», как его называли в городе, был именно таким. Комплекс брутальных бетонных корпусов, окруженный двойным забором с колючкой, в лесу за городской свалкой. В 1986 году его спешно законсервировали. Официально — из-за нерентабельности. По слухам — после того, как в одну из ночей все сотрудники и половина «пациентов» впали в одночасье в идентичную кататоническую кому, улыбаясь во сне одной и той же, леденящей душу улыбкой.
Мне, Сергею, была нужна любая работа. Предложение поступило от конторы-посредника: «Вахта на охраняемом объекте. Работа в одиночку, неделю через две. Высокая зарплата. Требуется психическая устойчивость». Я согласился, не раздумывая. У меня была дочь на операцию копить.
Мой предшественник, старый сторож дядя Женя, передавая ключи, выглядел измотанным до крайности.
— Правила знаешь? — спросил он, не глядя мне в глаза.
— Инструктаж прошёл. Не впускать посторонних, обходить территорию.
— Хрен там. Главное правило, которое в бумажках не пишут: НЕ ЗАСЫПАТЬ НА ТЕРРИТОРИИ. Ни на минуту. Ни-ког-да. Даже если глаза слипаются — иди в будку у ворот, там безопасно. А лучше — совсем не спать в свою смену.
— Почему? — усмехнулся я. — Привидения?
Он посмотрел на меня с такой бездонной жалостью, что мне стало не по себе.
— Привидения — это духи мёртвых. Здесь всё хуже. Здесь — недосны. Незаконченные сны спящих там, внизу. Они ищут мозг, чтобы досниться. А самый лакомый кусок — мозг спящего человека. Твой мозг. Уснёшь — станешь антенной. И тогда они вырвутся наружу. Не все. Самые сильные, самые... голодные.
Он ушёл, оставив меня с тяжёлыми ключами и ещё более тяжёлым предчувствием.
Первые три ночи я держался. Кофе литрами, холодная вода, ходьба. Завод был пугающе тихим. Не мёртвой тишиной брошенки, а напряжённой тишиной, будто огромное здание притаилось и затаило дыхание. Иногда из глубины вентиляционных шахт доносился не звук, а... ощущение. То детский смех, от которого стыла кровь. То запах палёной кожи, которого через секунду уже не было. Камеры слежения, которые я установил, иногда показывали в коридорах мелькающие тени, но когда я бежал проверять — никого.
На четвертую ночь я не выдержал. Упав от усталости на старый кожанный диван в кабинете начальника смены (самом «цивильном» месте), я провалился в сон мгновенно, как в чёрную яму.
И мне снилось.
Не мой сон. Не мои образы. Это был чужой, враждебный, всепоглощающий кошмар. Я бежал по бесконечному, пульсирующему серому коридору, стены которого были сделаны из спрессованных шёпотов. За мной гналось Нечто. Не монстр с клыками. А идея. Идея совершенного, всепоглощающего стыда. Она материализовалась в виде искажённых, плачущих лиц людей, которых я когда-либо подвёл (даже незначительно), и они тянулись ко мне, повторяя: «Ты виноват. Ты во всём виноват». Я знал, что если оно догонит, я навсегда останусь в этой петле самоуничижения. Я проснулся с диким воплем, в холодном поту, с ощущением, что этот стыд прилип ко мне, как паутина.
Я тут же позвонил дяде Жене. Трубку взяли только с десятого раза.
— Уснул? — спросил он без предисловий. В его голосе не было «я же говорил». Был только ужас.
— Да. Мне... мне приснилось...
— Не твоё. Это — «Пациент №14». Синдром экзистенциальной вины. Его кошмар. Ты теперь носитель. Запрись. И молись, чтобы он не нашёл выход через тебя в большой мир.
Я не понял. До конца не понял. Пока не включил утром новости. Ведущий с каменным лицом зачитывал: «...за последнюю ночь в городе зафиксировано семнадцать случаев внезапной смерти во сне. Предварительная причина — остановка сердца. Поразительно, но у всех погибших на лицах застыло одно и то же выражение — крайнего страдания и... стыда. Власти призывают сохранять спокойствие...»
Ледяная рука сжала моё сердце. Это был не случайность. Это был мой кошмар. Тот самый. Он вырвался. Через меня.
Я в панике бросился вниз, в святая святых завода — в гипномашинный зал. То, что я увидел, не укладывалось в голову. Десятки саркофагообразных капсул из пожелтевшего пластика и стали, подключенные к древним, мигающим лампочками агрегатам. Внутри, в мутной питательной жидкости, плавали люди. Или то, что от них осталось. Они были живы — мониторы показывали жутко активную работу мозга, фазу быстрого сна на постоянной основе. Их сны кормили машины. А машины... что они делали? Лечили? Или просто откачивали кошмары, как нефть, для каких-то безумных экспериментов КГБ по созданию «пси-оружия»?
На одной из капсул висела табличка: «Пациент №14. Шизофрения, параноидальная форма с маниакальным чувством вины. КГБ, опыт №7 «Исповедь». Прогресс: сон стабилен, выход на частоте 4.7 Гц. ОПАСНО: НЕ ПРЕРЫВАТЬ».
Частота 4.7 Гц. Дельта-ритм, граница сна и бодрствования. Частота, на которой мозг особенно уязвим для внушения. Или для... выкачивания.
Я был не антенной. Я был ретранслятором. Уснув здесь, я настроил свой мозг на частоту №14. И пока я спал, его кошмар, усиленный этими машинами, транслировался вовне, на всех, кто в этот момент был в фазе быстрого сна в радиусе... города.
Правило «не спать» было не для моей защиты. Оно было для защиты мира от меня. От того, что через меня могло вырваться.
Но я уже заразился. Кошмар №14 сидел во мне, как вирус. Я чувствовал его. Он шептал на краю сознания, подпитываясь моими же мелкими провинностями: «Ты опоздал. Той девушке не помог. Дочь обидел случайно. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ».
Я понял, что если я усну снова — даже за пределами завода — кошмар найдёт меня. И вырвется снова, убивая во сне уже не десятки, а сотни. Я был живым носителем пси-вируса, созданного в бетонных недрах «Онейрон-7».
На столе валялся жёлтый от времени журнал смен. В последней записи, сделанной дрожащей рукой за день до катастрофы 86-го года, было: «Пациент №7 «Змей» вышел на частоту бодрствования. Он не спит. Он в сети. Он в нас. Всех нас. Мы видим его сны наяву. Прощай...»
Значит, так погиб персонал. Их не просто «убило» — их сознание было захвачено другим, более сильным сном, который стёр границу с реальностью. И этот пациент, №7, возможно, до сих пор «не спит» где-то в системе.
У меня был выбор. Бежать, обрекая город на новые ночные смерти от моих непроизвольных трансляций. Или... спуститься ещё глубже. Попытаться найти панель аварийного отключения. «ОПАСНО: НЕ ПРЕРЫВАТЬ». Прервать сон №14, даже если это убьёт пациента (а он и так был жив лишь технически). И, возможно, разбудить что-то ещё пострашнее.
Я взял монтировку и фонарь. Я должен был войти в самое логово спящих кошмаров. Чтобы один из них больше никогда не снился.
Но, спускаясь по ржавой лестнице в нижний техуровень, где гудели насосы, я почувствовал, как граница между сном и явью снова истончается. Стены поплыли. Из динамика системы оповещения, не работавшей 30 лет, послышался детский, певучий голос, напевающий: «Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать...» Это был не №14. Это было что-то другое. Что-то, что почуяло новую игрушку. Новый мозг, который можно занять.
Я побежал. Но бежал ли я по реальному коридору, или это уже был новый кошмар, на этот раз — наяву?
Я не знаю, что из этого — реальность, а что — начало моего захвата Пациентом №7. Но я должен дойти до щитовой. Даже если последнее, что я увижу — это улыбающиеся лица спящих в капсулах, и одно из них — моё собственное.
Завод Снов не заброшен. Он работает. И его продукция — вечные, голодные кошмары, которые только и ждут, чтобы кто-то, вроде меня, пришёл и дал им выход в мир.
И они выходят. Каждую ночь. Чьими-то глазами.