- Какое чудище! Впервые вижу такую громадную лошадь. Чем его кормят – сырым мясом? – Видукинд, не скрывая опасливого восхищения, любовался могучим вороным конем.
- Мой Мавр, - Карл скормил жеребцу яблоко. - Эй, осторожнее – исключительно злобная тварь, признает одного меня. Когда он особенно не в духе, мне самому приходится его седлать.
- Тебе обязательно побеждать даже лошадей?
- Что? Нет, конечно. Он мне по росту, вот и все. Не всякая лошадь может меня нести. А этот тебе нравится? – Карл угостил половинкой яблока белого арабского скакуна, доверчиво потянувшегося к нему из соседнего стойла.
- Если он вполовину так резв, как красив, - очень. Каких он кровей?
- Ну, резвость его ты сам испытаешь – завтра поедешь на нем на охоту, - улыбнулся Карл и пояснил, что араб трофейный, приведен из испанского похода, и покойный владелец не возил с собой его родословную.
Сакс сперва кивнул: он любил охоту, как и должен сильный телом и духом мужчина любить рискованные молодецкие забавы. Затем недоуменно нахмурился и переспросил:
- А можно разве?..
- Охотиться? А почему нет-то? Ты же готовишься к Крещению, а не к постригу. Хотя мой кузен Адальгард – целый аббат, что не мешает ему держать у себя в Корби псарню и гонять в монастырском лесу оленей во славу Божию. Не на Страстной и не в среду и пятницу, конечно.
- Мы, христиане, - продолжал Карл, - как никто другой, знаем, что в жизни много боли, и поэтому охотиться, танцевать, пировать, любить, радоваться резвому коню, мудрой книге, дружеской беседе – и можно, и необходимо. Нужно успевать все это – в промежутках между сражениями, трудами, скорбями, потерей близких... Глупо откладывать радость «до лучших времен», которые никогда не наступят!..
Видукинд обдумал это и кивнул, вглядываясь в горизонт. Поля сразу за конюшнями и лес вдалеке сияли праздничной, нетронутой белизной. Весело будет скакать по этим полям, не сдерживая пыла горячих коней, поспевая за стелющимися борзыми...
- Завтра на охоте держись меня, - предупредил король. – Собственную жизнь любому из своих людей я доверю без сомнения. Но не твою.
Вроде бы все люди Карла были в здравом уме, никто не жаждал мести любой ценой, но мало ли что. Саксы, к слову, тоже больше не теснились угрюмой озирающейся кучкой – ходили поодиночке, кто-то уже сунул нос в оружейные мастерские ‒ подглядеть, как делают знаменитые франкские кольчуги, кто-то гулял по дворцу, дивясь его убранству, а самые бойкие заглядывались на девиц.
Видукинд не препятствовал им в этом – ему было некогда. Большую часть дня занимали богослужения и огласительные беседы. Кроме того, несколько дней они с Карлом посвятили подготовке договора, согласно которому Саксония становилась частью Франкского королевства. Саксы при этом получали равные права с франками и прочими подданными короля. Фактически за время переговоров Видукинд добился для своего народа большего, чем за тринадцать лет войны и те семь лет, что возглавлял ее лично.
***
...За поворотом лесной дороги трубили «на драку», звук рога временами заглушал ошалелый собачий лай. Мимо короля, не разбирая дороги, промчался Карл Юный, пригнувшийся к вытянутой в неистовой скачке шее берберийского жеребца; за принцем, отстав на полкорпуса – не из почтительности, из-за того, что конь был поплоше, - с таким же безумным видом скакал Ворнокинд. Шапку сакс потерял, рыжие волосы стояли дыбом.
Араб под Видукиндом затанцевал, прося повода; Карлов вороной, судя по невозмутимому виду, презирал и охоту, и человеческий род в целом, за исключением своего господина. Того же мнения была и Бранвен – волчья борзая, щенком привезенная Карлу в подарок ученым клириком из Ирландии.
Всадники переглянулись. Оба подумали об одном и том же: вот отличное приключение для юнцов, способное положить начало дружбе - пусть сообща добудут своего зверя, незачем им мешать.
- Тебе нужен этот кабан? – спросил король.
- Нет. А тебе?
- Да я сотни их убил, будучи принцем. Только этим и занимался. От меня немногого ждали, пока был жив мой отец, так что я мог до поры до времени наслаждаться жизнью, - рассмеялся Карл и направил коня на боковую тропу.
***
Исход сражения при Зюнтеле окрылил Видукинда: подумать только, впервые саксам удалось разгромить железную франкскую конницу! Королевский наместник граф Тьерри с остатками войска вынужден был отступить из Саксонии!.. Казалось, окончательная победа близка. Но пришел Карл, и надежды сменились ужасом и отчаянием. Король разбил мятежников наголову, казнил выданных ему соплеменниками повстанцев, а затем принялся даже не мстить – планомерно искоренять саксов. Целыми деревнями, под конвоем королевских солдат, местных жителей угоняли в коронные земли, где им предстояло гнуть спины на франкского сеньора. Король, лично водивший в бой свою свирепую дружину, карательные экспедиции возглавлял тоже лично. Знаменосец с орифламмой, огромный рост, приметный конь, малиновый плащ, летящий над крупом коня – Карл был отличной мишенью для шальной стрелы, но и не думал бояться. Что характерно, Видукинду не приходило в голову выпустить эту стрелу, когда он незримой тенью следовал за Карлом, скрываясь за пологом леса. Позор – трусливо, по-воровски, с безопасного расстояния отнять жизнь такого врага! Вот выехать из леса и предложить один на один решить дело мечом – приходило, и Карл, пожалуй, согласился бы, да только исход был ясен. Смертоносное копье королевской скарры, разрубившее пополам сакское войско, и страшный меч, срезавший головы, как колосья, долго снились ему по ночам.
...Та деревня встретила Видукинда и его людей угрюмым молчанием. Церковь была пуста: очевидно, жители предупредили священника и соседей, принявших христианскую веру. А может, и спрятали. Годом раньше он бы этого так не оставил, а теперь - только ощутил уже знакомый привкус безнадежности. Фрилинги устали от войны, чужой король им милее вождя мятежников, будь он трижды одной с ними крови и одной веры. Эделинги открыто рассуждают о том, что король франков – добрый господин для тех, кто сам своим непокорством не вынуждает его быть суровым, и что служить такому могущественному государю – великая честь. С некоторых пор Видукинд почти не ездил без охраны, подозревая, что соплеменники не упустят шанса схватить его и выдать франкам. Из этих же соображений он подогревал слухи о своих колдовских способностях: может, хотя бы суеверный страх удержит малодушных от вероломства.
...Неожиданно для товарищей Видукинд запретил сжигать церковь. «Разве вы не видите, что нам здесь не рады? – сказал он Альфрику и остальным. – Наведем на деревню королевских карателей – самим же негде будет оставить раненых или сменить коней!»
Его люди направились обратно в лагерь, а он незаметно исчез (за умение незаметно исчезать и неожиданно появляться товарищи считали его колдуном) и шагом двинулся куда глаза глядят. Ему нужно было подумать.
Следующая деревня оказалась мертвой – жителей угнали в полон. Не лаяли собаки, не курились над кровлями дымы от очагов. Брошенные, разоренные дома молча плакали под уныло моросящим осенним дождем. В одном дворе лежал большой зарубленный пес – оборонял хозяйское добро, но куда ему, бедному, с клыками против мечей... Валялась в грязи потерянная в суматохе тряпичная кукла. Отчаянно мяукал забытый котенок: осторожный зверек спрятался от чужаков, и хозяева уехали без него. Наверно, кто-то плакал, не дозвавшись любимца; отчего-то Видукинду подумалось, что это была девочка, потерявшая куклу. Может, потому, что у него была дочь, нянчившая таких же точно тряпичных уродцев. Он не видел ее уже два года. Как и жену.
Видукинд протянул руку, чтобы взять зверька и сунуть за пазуху (а что потом с ним делать, в лесу-то?), но котенок злобненько зашипел и юркнул в какую-то щель. «Тоже чует оборотня, не иначе, - невесело усмехнулся про себя Видукинд. – Скоро я и сам в это поверю».
- Ведь пропадешь, глупый, - проговорил он вслух. - Крысы тебя сожрут.
От мертвой деревни веяло такой потусторонней жутью, что вышедшую на крыльцо одного из домишек старуху Видукинд чуть было не принял за привидение.
- А тебя почему оставили?
- Я слишком стара, чтобы везти мои кости на край света, - ответила та. – А мои сыновья мертвы. Их казнил король франков за участие в мятеже Видукинда.
- Я Видукинд. – Он и сам не знал, зачем назвал себя. Матери мертвых сыновей не за что было его любить, он вовсе не ждал, что она пожелает ему доброго дня, и все же невольно попятился под градом проклятий.
- Да чтоб ты сдох! Чтоб тебя наконец убили франки! Чтобы их король приказал содрать с тебя шкуру, башку насадить на самый высокий кол, а труп бросить на корм рыбам, как трупы моих мальчиков!
Видукинд устал слушать пожелания лишиться жизни способами, до которых не додумался бы и сам король Карл, и побрел по пустынной улице, ведя коня в поводу. Всюду были следы погрома: хотя король и не поощрял грабежей, еще не родились те солдаты, которые не поживились бы у врага. Вот здесь волокли на веревках коз и телят, здесь – ловили мечущихся кур... У колодца он отцепил от седла кожаное ведерко, без которого разумный всадник не пускается в путь, и напоил вороного. Дождь перестал; протяжный плач журавлиного клина вдруг стиснул сердце Видукинда такой тоской, таким одиночеством, что будь он вправду вервольфом – как есть завыл бы.
Тогда-то все и произошло; словами он описал бы это как «кто-то зовет меня». Вернее, Кто-то. Причем этот зов – или притяжение – не имел отношения к миру звуков, он касался не слуха, а сокровенных глубин его существа.
Ноги сами понесли его к церкви. Прежде он никогда не заходил внутрь христианских храмов; на мгновение ему стало страшно, но войти было нужно, и он вошел.
...Латынь Видукинд с пятого на десятое, но помнил, выучил в детстве. Переписка с соседями-франками по любому поводу, будь то торговля или размен пленными после приграничной стычки, велась на этом языке, и сакская знать, кто поумней да подальновидней, еще при короле Пипине стала учить наследников латыни.
...Старый священник – тонзуру обрамляли седые волосы – стоял спиной к двери, лицом к алтарю, который в полумраке нельзя было рассмотреть. И монотонно читал молитву, которая, как понял Видукинд, была написана стихами. Что ж, в этом есть смысл – так проще запомнить.