… Живи еще хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет…
А. Блок
6:40 на часах, звенит будильник. Будни. Само слово «будни» насквозь пропитано вечной серостью и дорожной грязью. Тотальная, удушающая предопределенность, абсолютное отсутствие новизны… Понедельник. И кажется, что вчера был такой же понедельник, и завтра будет точно такой же понедельник… Ощущение неизбежного, бесконечного повторения.
Злости, ярости нет, гнева нет. Есть одно лишь тотальное безразличие, нежелание жить, всепоглощающий душу и тело холод. Нет печали и тоски, потому что эти эмоции для взрослых. Бабушкин интеллигентный товарищ Василий Иванович много пожил и многих пережил. Дожил до пенсии, живет в Переделкино и спокойно ностальгирует. Он не просто взрослый, он еще и человек иного масштаба. Он и печалится величественно, и тоскует грандиозно. Пока Василий Иванович на заслуженном отдыхе наслаждается правом на спокойную и размеренную жизнь, я должна молча исполнять свою обязанность – спокойно идти в школу. Мы же - люди незначительные, неприметные, маленького масштаба. А поскольку я – ребенок, я еще меньше. В масштабе семьи я себя ощущаю грязной хлебной крошкой.
К слову о крошках. Каждое утро я вижу один и тот же натюрморт. Липкая, старая, со следами ножевых порезов скатерть на круглом кухонном столе. Нагромождение грязной посуды все на той же скатерти. И много-много хлебных крошек: черные, серые, грязно -белые…
На всю жизнь мне запомнилось специальное блюдечко. Оно располагалась посередине стола. Его специальное назначение заключалось в том, что на него ставили единожды использованные чайные пакетики. Соответственно, перед тем, как тянуться к новому пакетику нужно проверить – точно ли блюдечко специального назначения пустует? С закрытыми глазами я могу повторить специальную технику отжимания пакетика с помощью его собственной веревочки и чайной ложечки. Важность и необходимость всех этих манипуляций обосновывалась тем, что, во-первых, крепкий чай пить вредно, а, во-вторых, неэкономно.
С утра заходишь на кухню, видишь усохший со вчерашнего дня пакетик, чайные разводы на специальном блюдечке и резко становится тебе еще печальнее… Грустно, бедный пакетик, как-то он совсем засох. На кухне меня радует только пачка рафинада «Чайкофский». Хотя она некрасиво раскрыта, грубо разорвана в целях вскрытия, мне западает в душу дизайн этой пачки, я могу долго ее разглядывать. И тут я слышу голос бабушки:
- Саша, услышишь «Чайковский», ты в приличном обществе. Не вздумай ляпнуть там про сахар. Не забудь, это наш великий композитор, Петр Ильич, книжки про всех в шкафу стоят, не зря добывали…
6:55 утра. Впереди последняя спокойная пятиминутка в кровати. Я замечаю в дальнем углу, на полу, комок пыли. У нас с ним есть что-то общее. Он как будто неотъемлемая часть этих будней, их материальное воплощение (как бы я сказала будучи старше). А пока я просто на него смотрю, смотрю и думаю, что мой будний день такой же, как этот пыльный комок: такой же серый и унылый. А потом мне начинает казаться, что этому комку живется все же лучше. Простая пыль, комнатная, домашняя, ей и не холодно, и делать ничего не надо, валяйся себе спокойно.
А для меня время вышло. Все. Время истекло. 7 утра. Противно и холодно.
Внезапно я вспоминаю, как мы ездили в больницу. В этой больнице я раньше еще не была, путь до нее мне в новинку. Резко, как озарение, все мое существо охватывает приятнейшая мысль, я согреваюсь и прихожу в состояние радостного возбуждения. Я представила, как едем мы опять в больницу и мне говорят: «ты скоро умрешь…». Услышала бы я не эти три заветных слова, а может быть тридцать три мудреных слова сказали бы моим родственникам. Однако, суть бы от этого не изменилась. Я хватаюсь за эту мысль словно утопающий за соломинку. Ощущаю одновременно бодрость и приятную, сладкую истому во всем теле. Все мое существо как будто физически становится легче. Когда я стала чуть старше, влечение к смерти, сладостное стремление к саморазрушению заняло весь объем психической энергии. Эрос был поглощен Танатосом целиком и полностью. Эросу просто не хватило места. Однако, это уже совсем другая история… А пока окрыленность, невесомость, небывалая безграничная свобода переполняют меня. Никогда еще не было мне так весело, хорошо и чудесно.
Нет, конечно, в жизни мне и раньше было, например, иногда смешно. Однако, сил и радости практически и не бывало. Я любила сочинять смешные истории и тут же их рассказывать своим родственникам. Но, когда мой рассказ заканчивался, вся радость так быстро исчезала, будто ее и не было вовсе. А по жизни я была вечно всем недовольна, ничего не могло меня полностью удовлетворить, скорее напротив- все могло моментально испортить мне настроение. Ужасно неудобные рукава футболки (а я должна была благодарить соседскую девочку Лию, которая из нее быстро выросла; вещь дефицитная, заграничная). Носки самого жуткого на свете цвета. Конфеты кончились, а я даже не успела войти во вкус. Жизнь – не сахар, на шоколад –аллергия. И не было конца и края этим маленьким трагедиям: скользкие туфли, жесткий ластик, каша со страшными комочками (я их правда боялась).
Я постоянно ною. Взрослые тоже ноют, у них свои маленькие трагедии. Меня ругают за дурной характер, нытье из-за ластика презренно. Взрослые гордо причисляют себя к недовольным. Пакеты и газеты в супермаркете снова подорожали – это не нытье, это гражданская позиция, это великое недовольство… Взрослым итак нелегко, а тут еще я, снова чем-то недовольна. И мне нередко говорят: «Я тебя, что, не люблю…?»
А я не чувствую любви… Я не понимаю, что это такое… Может быть для взрослых это тоже всего лишь слово, и они тоже ничего не чувствуют? Нет, наверное, грех – так думать… Вдруг они не врут? И тогда если я не чувствую их измученную, страдающую любовь, значит я – сухарь (вроде так говорят про бесчувственных). Мне не жалко родных, которые меня любят из последних сил и постоянно тоскуют сами… И! О, ужас, я их не люблю, я просто ничего не чувствую… Но, я стараюсь себя убедить в том, что не любить родных невозможно. Просто я –сухарь, я видимо люблю, но не ощущаю этого. Хотя, если я себя еле терплю, как же я могу любить других? Как все запутано… Одноклассницу мою пьяный отец бывает и бьет, а она говорит, что все равно его любит (иногда он добрый). А надо мной никто и не издевается, и не голодаем мы, не побираемся … Наверно, я действительно моральный урод, вроде так говорят про бесчувственных.
Спустя несколько лет мной овладел романтизм перестроечных лет. Немного от него отойдя, я сразу вляпывалась в бессмысленный и беспощадный русский декаданс начала 20 века. Правда от этого мрака я быстро уставала… Энергетика конца 20 века, в отличие от его начала, все-таки заставляла молодую кровь кипеть и была более задорной. Однако, еще с ранней юности в моей памяти нашли место строки классика:
«В моей душе любви весна
Не сменит бурного ненастья.
Ночь распростерлась надо мной
И отвечает мертвым взглядом
На тусклый взор души больной,
Облитой острым, сладким ядом…»
Мне становится стыдно за то, что я вечно недовольная. Я со временем понимаю, что лень, недовольство и все негативное, в чем я себя упрекаю, нельзя выставлять напоказ. Как нельзя же в приличном обществе сесть за стол в одних трусах.
- «Все ради вас из последних сил, а вы неблагодарные …»
- «Я ради тебя на последнем издыхании… а ты хотя бы…»
Раз за разом я слышу такие фразы и перед глазами возникает картина (вроде бы Репина): уставшие, немолодые дядьки тащат большой деревянный корабль вдоль реки…
И я представляю, что также меня и любят, на последнем издыхании, из последних сил, со страданием необычайным… Любят и страдают от тебя, из-за тебя, и за тебя, возможно тоже страдают … А мне рукава футболки из самого Лондона не понравились, «совсем зажралась…». Все не так, как надо. Пару лет назад я разрушила домик «Барби», потому что он был розовым и на него «разорились». А я не хотела видеть этот домик: куклу «Барби» ненавижу также сильно, как розовый цвет. И себя я терпеть не могу за то, что на домик разорились, а я его разрушила… еще и рукава импортной футболки мне не по нраву. И все не так, как надо. И делать я ничего не хочу, совсем-совсем. Абсолютная лень. А если из последних сил я что-то сделаю, то мне оно совсем-совсем не нравится, и я сразу разрушаю сотворенное. Иногда появляется страх, что твою лень заметят. Я вспоминаю, что ее надо скрывать, как, например, дырявые носки от посторонних глаз.
Резко в памяти всплывают слова родственников, что скоро нельзя будет делать вид, что ты не ленишься… Жизнь заставит шевелиться по-настоящему… Мне становится тошно, и я снова становлюсь недовольной: собой и всем на свете.
Вольготно предаваться лени могут дети «новых русских». А я – просто дочь, просто русских, просто неудачников. Бабушка свято верила в то, что удача от нее отвернулась после того, как она взяла фамилию мужа. А после перестройки она и вовсе повернулась к ней задом, а заодно и ко всей ее непутевой семье. Последний разу удача смотрела ей в лицо, широко улыбаясь, в ее далекой юности. Тогда бабушка выиграла в лотерею швейную машинку.
А я- Саша (ненавижу свое имя, какое оно противное), почему я не Маша, и не Аня? И волосы у меня длинные-длинные и белые-белые. Почему не черные, и не короткие, как у Светы? Эх… Так вот, кровей я не голубых, живу в «женском царстве» и с дядюшкой-дурачком (ребенком во взрослом теле). Место под Солнцем меня точно не ждет. Другое дело- дети богатых родителей, после окончания школы их уже ждут хлебные места. А надо мной медленно, но верно сгущаются тучи…
Для того, чтобы выжить, мне нужно не просто не лениться – нужно грести из последних сил. Я уже вижу эту реку, меня несущую, как я в ней барахтаюсь на последнем издыхании, пытаясь оставаться на плаву. Без продыху ты должен барахтаться! Дашь слабину – и не успеешь вздохнуть спокойно, тут же засосет тебя опасная трясина. Вертеться без остановки – если хочешь жить, чтобы не очутиться в зловонном болотистом омуте. Дядюшка-дурачок рискует скоро кануть в Лету ... Он скатился на самое дно, и теперь по утрам «злой как Цербер- с бодуна…». Представляя дядюшкины метаморфозы, я вспоминаю клубнику, которая совсем недолго росла у нас на грядках. Она часто покрывалась «серой гнилью», портилась. Эта «серая гниль» всегда была противна мне до омерзения. На эти испорченные плоды я не могла смотреть, мне сразу становилось дурно. Долги и алкоголизм видятся мне этой самой серой гнилью. А это в сто крат страшнее смерти…
Ключевым для выживания считалось какое-то абсолютное спокойствие, видимо близкое к безразличию, которое позволяло постоянно, без сбоев поддерживать жизнь… Тогда как все сильные эмоции, например, злость, ярость, гнев, сильное раздражение выводят человека из себя окончательно и бесповоротно. Если будешь часто им предаваться в течение жизни, то течение жизни принесет тебя в какую-нибудь мутную заводь. И будешь ты прозябать в этой луже до конца своих дней…
А все почему?
Потому что в пучине этих ощущений теряешь контроль над собой и перестаешь грести… Ты становишься рабом своих эмоций. И в зависимости от твоих умственных способностей ты попадаешь в одно из двух возможных русел…
1) Если ты тупой-тупой (примерно, как дядюшка), ты в ярости хватаешься за бутылки и идешь ко дну вместе со своими собутыльниками
2) А если ты умный-умный, ты злишься, но не доходишь до гнева и ярости. Испытываешь взрослые чувства (например, коктейль «Старый минор», который по душе бабушкиному интеллигентному товарищу; состав: печаль, тоска и ностальгия). В отличие от тупого-тупого ты начинаешь запоем… читать. Читаешь книгу за книгой, в которых герои пьют бутылку за бутылкой.
Однако, смех без причины, излишняя веселость также ведут не к добру. Ты начнешь наслаждаться моментом, захочешь «остановить мгновение», забудешь о том, что ты – раб, и что тебе надо грести. Итог один – ты за бортом!
Тем временем пассажиры «корабля удачливых дураков» наслаждаются жизнью, предаются неге в тихой гавани. Расплываются в улыбках не просто бездельники, это золотая молодежь, дети богатеев. Им все дозволено. И аквадискотека, и ананасы в шампанском, и весь сад земных наслаждений. Они могут спокойно целыми днями хоть смеяться до упада, хоть злиться до посинения. Им все «как с гуся вода». Им не голодно, им не холодно, им не жарко… Настоящее райское наслаждение: от Канарских до Мальдивских островов. А ты сидишь по эту сторону экрана, делишь на троих шоколадку «Bounty», кокосовая начинка застряла у тебя в больном зубе. Нет справедливости на белом свете, не было и никогда не будет…! Богатым можно только позавидовать. Но, на зависть нет времени. Время беспощадно утекает и безжалостно несется. Жизнь стремительно течет, и чтобы выжить надо грести, даже из последних сил и на последнем издыхании… Грести, не покладая весла!
В праздники тучи сгущались сильнее. Штормило. Наше женское трио в подбитой посудине еле-еле держалось на плаву. Новый Год был настоящей планидой, и сравним разве что с «Девятым валом». Необходимость дополнительных затрат (подарки гостям, ответные визиты и т.д.) расширяли брешь в бюджете, и без того хлипкая шлюпка была готова пойти ко дну. Бабушка сеяла панику… Ее чрезмерно мнительная натура была в ужасе, страх полнейшего разорения и нищеты обуревал ее с небывалой силой. Тот самый урод, без которого не обходится ни одна семья, в праздники взваливал тройной груз проблем на наши хрупкие дамские плечи. Сам же он, дядюшка-дурачок, даже не пытался подавать сигнал «SOS». Он безмолвно утопал в море водки и по причине наличия повода делал это с особенно широким размахом.
Другое дело праздники «как у людей». Это иной масштаб. Вся семья Василия Ивановича соберется в Переделкино, теплый вечер, горячие блюда. Как и свой уход на пенсию, также спокойно и размеренно Василий Иванович встречает год Новый. Мигают огоньки на елке, кто-то играет на гитаре. Обеспеченным людям в радость и сам праздник, и предшествующие хлопоты. На рождественских каникулах приглашаются друзья и приятели. Однако, мы никогда не ездим в гости, если собирается немалое количество людей. Для того, чтобы нанести визит «большим людям» нужно ехать в исключительно приличной одежде, с дорогими подарками (не забыть о детях!), хорошими манерами, багажом знаний, и непременно на такси. По всем пунктам у нас позорный прочерк, как считают взрослые.
Самый страшный кошмар бабушки – это позор. Мне иногда кажется, что она спит и видит следующие картины… Как на одном и том же вечере я ляпну, что «Глинка был же иностранцем», и она обмолвится: «Босх был же итальянцем». И перед могучей кучей интеллигентного народа мы с ней как две деревенских дикарки коллективно сядем в лужу. Или речь зайдет о музыке… Услышав о «могучей кучке» я резко вспомню, какие могучие кучки творят кроты на наших несчастных шести сотках.
Вторым опасением бабушки были творческие подростки, родственники и внуки приглашенных. Она свято верила в то, что такие знакомства сродни дружбе с Мефистофелем. Ее бедной, простой и наивной внучке обязательно запудрят мозги: «Ох, уж эти любители дизайна, наверняка мастерят какие-нибудь дизайнерские наркотики…».
Взрослые считали, что нашему пролетарскому мозгу из всех искусств доступна лишь литература, в основном художественная (исключением почему-то стали пьесы), и отчасти научная. Наше варварское ухо от прослушивания классической музыки быстро завянет. А познать тайны скульптуры, архитектуры, живописи, оперы и балета нам заведомо просто не дано. Наш потолок- чтение истории искусств и биографий. А если кто-то пытается посвятить тебя в эти тайны, то это не кто иной, как коварный обольститель, надевший маску богемного художника. Почему-то итог почти всегда один. В будущем вокруг тебя или пьющие слесари, изнывающие от тяжести своих цепей… Или ноющие бездельники, мнящие себя непризнанными гениями.
Эпилог
И дни летят, и жизнь не ждёт
И год за годом все короче…
Уставшей, детскою душой
Глазею я на сумрак ночи.
Но на подмостки жизни взрослой
Мне выйти предстоит опять,
Вести неспешные беседы
И судьбы разные играть.
Самозабвенно я вживаюсь
И моментально в роль вхожу…
В душе мне- пять
И я теряюсь
В холодном, сумрачном лесу.
Я так хочу в начало века
Про все забыть, в снежки играть…
Быть маленькой и беззаботной
Но мне давно уже не пять.
1 января 2026 года