Вы никогда не задумывались, странный парадокс? По телевизору – кадры шикарной охоты на оленя в Альпах. В соцсетях – молодые ребята с новенькими карабинами. Но пройдитесь по глухим деревням Русского Севера, Сибири, Дальнего Востока. Спросите у деда в выцветшей телогрейке, с которым столкнулись на лесной тропе: «Что, на охоту?». Он кивнет. А ружья за спиной нет. Только клубок прочной проволоки да нож за поясом.
Почему? Ответ – не в романтике «единения с природой». Ответ – в холодной, тоскливой арифметике выживания.
«Ружьё? Это нынче не орудие, а предмет роскоши. Как иномарка», – услышал я как-то от старого Анатолия, с которым довелось сидеть у печки в одной деревне под Каргополем.
Он достал кисет, скрутил цигарку и пустил разговор в сторону.
«Давай, сынок, посчитаем вместе. Вот ты городской, на охоту приехал. За путевку в угодья сколько отдал?»
«Ну, тысяч десять», – предположил я.
«Верно. А лицензия на кабана или лося? Еще пятнадцать-двадцать, а то и больше. Патроны… Охотничий билет, ежегодные взносы. А само ружьецо? Нормальное, не «переделку», рублей от ста. И вся эта музыка – чтобы один раз выстрелить. А если не повезло? Промахнулся? Зверь ушел? Все. Деньги на ветер. У пенсии, которая у меня 18 тысяч, таких ветров нет».
Он замолчал, затягиваясь. Тикали часы с кукушкой. Мне стало неловко от своего наивного вопроса.
«А петля… Она молчит. Она работает», – продолжил Анатолий. «Кусок проволоки, который можно найти на свалке. Потратить час, чтобы правильно ее поставить на звериной тропе. Уйти. А она будет дежурить. День, два, неделю. Без моего присутствия. Я в это время дрова колю, печку топлю. А она – работает. Это не охота. Это промысел. Это добыча пищи в чистом виде».
И тут я начал понимать суть. Мы говорим на разных языках. Для меня (и для многих) охота – хобби, спорт, адреналин. Для Анатолия и тысяч таких, как он, – это способ прокормить семью. Получить на зиму десятки килограммов мяса. Не для шашлыков на выходных, а для щей, котлет, тушенки в банках.
«С ружьём ты идешь к зверю. С петлей – зверь идет к тебе. Вся разница», – философски заметил старик.
Цена страха и цена молчания
Но почему именно петля, а не, скажем, капкан? Тот же Анатолий махнул рукой.
«Капкан – железо. Его видно. Он звенит. Его нужно покупать или мастерить долго. Проволока – проще, дешевле, невидимее. И тише».
А вот тут мы подходим к главному противоречию, к той грани, которую старики-промысловики чувствуют кожей, а закон переступает грубым сапогом.
Петля запрещена. Беспощадно и категорично. И не просто так.
1. Неизбирательность. Петля не разбирает, кто в нее попал. Целевой кабан или краснокнижная росомаха, лось или медвежонок. Она душит всех.
2. Мучительность. Это не мгновенная смерть от пули. Это долгая агония, иногда на несколько дней.
3. Браконьерство. Петля — главный инструмент браконьера, потому что она ставится «вслепую» и работает автономно.
Старики это знают. И многих это мучает.
«Раньше-то жили по совести, – вздыхает другой знакомый, Семеныч, из-под Вологды. – Ставили на конкретную тропу, где заяц ходил или лиса. Проверяли каждый день. Попался не тот – отпускали, если живой. А сейчас… Сейчас другие пошли. Жадные. Поставили сотнями на все подряд и забыли. Труп на трупе. От этого и лес гибнет, и душа».
Вот она, трагедия. Исконный промысел, диктуемый бедностью, превратился в конвейер смерти в руках алчных приезжих. И старики, которые ставят одну-две петли, чтобы не с пустым котлом сидеть, попадают под одну гребенку с теми, кто ради наживы губит все живое.
Система, которая "толкает в петлю"
Давайте смотреть правде в глаза. Официальная охота сегодня – это бизнес, отстроенный для обеспеченных горожан. Это клубы, дорогие гиды, экипировка, квоты, аукционы. Деревенский житель с его мизерной пенсией выброшен за борт этой системы. Ему не под силу заплатить 30 тысяч за лицензию на лося, чтобы потом вложить еще силы в разделку и заготовку мяса для своей семьи. Это экономически бессмысленно.
Петля – это крик отчаяния экономики, которая не оставляет выбора. Это архаичный, жестокий, но единственно доступный инструмент в мире, где законная охота стала предметом роскоши.
Что в сухом остатке?
Пожилые охотники ставят петли не потому, что они кровожадные браконьеры. Они делают это потому что:
· Цена легальной охоты для них астрономическая. Это не 10% от дохода, а все 200%.
· Петля эффективна и бесплатна. Она работает пока они спят, греются у печки, болеют.
· Это не спорт. Это добыча пропитания, уходящая корнями в глубину веков, когда выживал тот, кто умел ставить силки.
· Они живут в другой системе координат. Где лес – не место для отдыха, а гигантская кладовая, последний источник proteinа. И когда дверь в эту кладовую наглухо закрывают золотым ключом, они находят щель.
«Знаю, что не по закону, – говорит Анатолий, провожая меня. – Но по справедливости? Когда мои внуки приезжают, я должен их мясом кормить. Не сосисками из магазина, а настоящим. Чтобы кости крепкие были. Закон… Он там, в городе. А тут – тайга. И у нее свои законы. Самые древние».
Он стоит на крыльце своего покосившегося дома. За его спиной – темная стена леса. Того самого леса, который кормит и который губит. Который молчит. Как и петля.