Где находится опора
Опора почти никогда не появляется там, где ты её ищешь.
Она возникает там, где пути назад уже нет.
В одной из командировок в составе агитбригад я устроил серьёзный скандал с ВПУ. Нас отправляли работать глубоко в тыл, а я настаивал на выезде к штурмовым подразделениям. Не из романтики. Из ощущения неправильности: говорить о смыслах, находясь далеко от тех, кто платит за них телом, — фальш.
Со мной решили не связываться. Сказали коротко:
— В пять утра будь готов. Артистов не берём. Слишком опасно.
В 5:00 мы с сопровождающим — Вовой, полковником из академии — стояли на крыльце. В 5:02 подъехала «буханка». Из неё вышли четверо бойцов в «Ратниках», с полной боевой выкладкой.
Первый вопрос был не «доброе утро».
— Где ваша защита?
Мы ответили честно:
— У нас её нет.
Бойцы переглянулись.
— А… вы уверены?
Мы бодро сказали, что готовы. Именно бодро. Так говорят, когда ещё не понимают, на что соглашаются.
Мы ехали пару часов в сторону фронта. Канонада становилась всё отчётливее — сначала как фон, потом как присутствие. Не звук. Давление.
На выезде из Кременной нас остановил патруль. Дальше — пристрелянная дорога, ежедневные потери. Пропуск только по визе командующего.
Старший группы повернулся сначала ко мне, потом к моему сопровождающему:
— Готовы ехать дальше? На свой страх и риск.
Под ложечкой что-то сжалось. Это был первый честный телесный сигнал за день. Но я ответил так же бодро:
— Готов.
Я понимал: в том числе из-за того, что я поднял шум до федерального уровня, меня сейчас везут туда, куда не возят. Заднюю дать я уже не мог. Возможно, на это и был расчёт.
Через несколько километров — следующий блокпост. Там разговор был жёстче. Ночью ВСУ провели дистанционное минирование квадрата, куда мы направлялись.
Мы поговорили внутри группы. И всё-таки убедили патруль пропустить нас дальше.
В этот момент это перестало быть поездкой.
Это стало боевой задачей, которую я обязан был выполнить.
Через несколько километров мы доехали до позиций штурмовой роты. Сразу предупредили:
— Под ноги смотрите очень внимательно.
Встреча проходила на улице, под непрекращающуюся канонаду. И это было самым тяжёлым.
Смотреть в глаза бойцам.
Говорить им, что происходит в мире.
Объяснять, зачем всё это.
И одновременно — не вздрагивать от разрывов.
Параллельно мозг считал: вылеты или прилёты, насколько близко, куда можно упасть, если что. Половина внимания — слова. Половина — выживание.
И именно там я вдруг понял, где моя опора.
Не в уверенности.
Не в храбрости.
Не в том, что «я справляюсь».
Она была во взгляде бойцов.
Спокойном. Прямом. Рабочем.
Минут через пятнадцать прозвучала команда:
— Птичка.
Мы укрылись в блиндаже. Ребята угостили меня мясом. Мы говорили о жизни, о будущем, о детях. И где-то на заднем плане всё время жила мысль: засёк нас беспилотник или нет.
Через пару часов мы возвращались по лесу и увидели на развилке несколько машин с надписью «Разминирование».
Я подумал: всё, сейчас застрянем надолго.
К нам подошёл минёр и спросил:
— Вы откуда?
Мы указали направление.
Он крикнул:
— Свои! Снимаем оцепление, мин там нет.
И вот только тогда я выдохнул.
Не раньше.
Не в блиндаже.
Не после разговора с бойцами.
А когда понял, какой объём напряжения я тащил в себе весь этот день — молча, собранно, без истерики.
Опора — это не когда не страшно.
И не когда всё под контролем.
Опора — это когда ты делаешь то, что должен, несмотря на страх, и не разваливаешься внутри.
Иногда она находится в себе.
Иногда — во взгляде других.
Но всегда — по ту сторону точки возврата.