СЕРИЯ 1.
Новый сотрудник принес с собой зеленое растение. С тех пор мой стул смещается ровно на пять сантиметров вправо каждую ночь.
В понедельник утром я впервые сел мимо. Буквально. Просто опустился туда, где по памяти должен быть стул, и чуть не грохнулся на пол. Стул стоял рядом. Ровно на пять сантиметров правее. Я тогда списал на усталость. Во вторник история повторилась.
Это началось в день, когда к нам пришла Алиса.
Её представили как нового аналитика. Она была тихой, улыбчивой, и в руках кроме ноутбука она держала небольшой горшок. С папоротником. Растение она поставила на край своего стола, ровно напротив моего, через проход.
«Очищает воздух», — мягко сказала она, ловя мой взгляд.
Я кивнул, погрузившись в работу. И забыл.
В понедельник утром я чуть не упал. Стул подо мной провалился в пустоту. Я резко встал, сердце колотилось. Стул стоял рядом. Аккуратно, параллельно столу, но не на своем привычном месте. Я потрогал колесико — не заклинило. Странно, подумал я. Наверное, уборщица задела.
Во вторник я сел мимо снова. И в среду.
К четвергу у меня выработался рефлекс: подходить, смотреть на пол, видеть, что стул сдвинут, и молча закатывать его на место. На ту самую потертость на линолеуме, его законное место. Разница была ровно пять сантиметров. Я измерил рулеткой.
Я начал наблюдать.
Офис затихал к семи. Я был последним, кто уходил. Мой стул на месте. Утром — сдвинут. Камер в открытом пространстве не было. Спросил уборщицу Тамару Ивановну.
«Я ваши стулья не трогаю, я ковром прохожусь и мусор выношу», — отрезала она.
В пятницу я решил проверить гипотезу. Сделал вид, что ухожу в шесть, вышел в коридор к кулеру и замер там, за углом, смотря в узкую щель в стеклянной стене переговорки.
Офис опустел. Горел только один свет — над столом Алисы.
Она не ушла. Сидела и тихо работала. Папоротник при призрачном свете люминесцентной лампы отбрасывал на стену огромные, движущиеся тени.
Ровно в восемь вечера она отложила мышь. Встала. Сделала несколько легких потягиваний, как будто разминалась. Потом ее взгляд медленно, очень медленно пополз через проход. Он остановился на моем стуле.
Я задержал дыхание.
Она подошла. Не ко мне, нет. К своему папоротнику. Она бережно провела пальцем по ветке, поправила горшок. А потом, словно невзначай, уперлась бедром в спинку моего стула.
И плавно, без единого звука, качнула его вправо.
Ровно на те самые пять сантиметров. Проверила взглядом. Кивнула, будто удовлетворившись. Вернулась на место, выключила компьютер и ушла.
Я простоял у кулера еще двадцать минут, не двигаясь.
В голове крутилась лишь одна, абсолютно идиотская мысль: зачем? Что ей от меня нужно? Место? Монитор? Моя потертость на линолеуме? Или это был ритуал? Маркировка территории? Тихий, ежедневный сигнал: «Я здесь. И я могу сдвинуть то, что ты считаешь незыблемым».
В понедельник я пришел раньше всех. Мой стул стоял правильно. Но горшок с папоротником на столе Алисы был тоже сдвинут. Ровно на пять сантиметров к краю.
Я сел за свой стол, включил компьютер. На рабочем стлое, поверх всех ярлыков, лежал один-единственный чистый лист А4. Посередине, гелевой ручкой, был аккуратно нарисован прямоугольник. Размером со столешницу.
А в углу этого прямоугольника — маленький зеленый крестик.
Я обернулся. Стол Алисы был пуст. Она еще не пришла.
Но ее папоротник, стоящий теперь на самом краю, будто тянулся ко мне через проход. Его тень на полу была похожа на стрелку.
Я так и не понял, было ли это сообщением или просто чьей-то чудовищной шуткой. Я смял лист и выбросил. Но в десять утра, когда Алиса наконец появилась, она ни на что не посмотрела. Только подошла к своему растению, поправила его и тихо, так, что я один мог расслышать, сказала: «Не бойся. Он просто ищет свет. Как и все мы».
В тот день мой стул не сдвинулся. Он развернулся на месте. Всего на пару градусов. Но теперь он смотрел не на мой монитор, а прямо на ее папоротник.
(Продолжение следует…)