— Восьмой этаж, — сказал я, нажимая кнопку, хотя он и так знал.
Сосед кивнул и встал в свой угол. Мы ехали вместе каждое утро уже полгода, но я до сих пор напрягался, когда он заходил в лифт. Высокий, широкоплечий, с рваным шрамом через всю щеку. Говорил редко, смотрел исподлобья.
Первый раз увидел его в октябре. Вошел в лифт на первом этаже, а там уже стоял этот мужик. Татуировки на руках, кожаная куртка, запах сигарет. Я прижался к стенке и всю дорогу думал — только бы не ограбил.
Но он просто вышел на девятом этаже, ничего не сказав.
Потом стали встречаться регулярно. Я выхожу из дома в восемь утра — он уже ждет лифт. Заходим молча, едем молча, он выходит первым. Ни разу не поздоровались, ни разу не заговорили.
Я начал его бояться. Не конкретно его — а то, что он символизировал. Опасность, криминал, другую жизнь. В голове рисовались сценарии: он наркоторговец, бывший зэк, бандит. Шрам на лице явно не от падения с велосипеда.
— Может, переезжать пора, — пошутил я жене за завтраком.
— Из-за чего?
— В доме странные люди появились.
— Какие странные?
Как объяснить? Что боюсь соседа, который ничего плохого не делал? Что напрягаюсь каждое утро, садясь в лифт?
— Да так, показалось.
Но страх не проходил. Стал выходить на пять минут позже, чтобы не встретить его. Потом он тоже стал выходить позже. Мы словно играли в прятки, избегая друг друга.
Одного не понимал — зачем он каждый день в одно время выходит из дома? Работает где-то? На кого? С такой внешностью в офисе его не примут.
Однажды увидел его во дворе. Стоял у детской площадки, курил, смотрел на играющих детей. Я похолодел — неужели он следит за детьми? Хотел подойти к другим родителям, предупредить, но передумал. А вдруг я ошибаюсь?
Через неделю все стало ясно.
Утром как обычно зашел в лифт. Сосед уже стоял внутри, но не один. Рядом с ним — девочка лет семи, в школьной форме, с рюкзаком за спиной. Она болтала без умолку:
— Папа, а можно сегодня в «Макдоналдс»? Ты же обещал, если я получу пятерку по математике!
— Можно, принцесса, — ответил он низким голосом, и я не поверил своим ушам.
Татуированный громила с рваным шрамом ласково гладил дочь по голове и улыбался. Обычной родительской улыбкой.
— А завтра дядя Петя придет? — спросила девочка.
— Придет. Будем торт печь.
— Ура! Я люблю, когда дядя Петя приходит. Он такие смешные истории рассказывает!
На девятом этаже они вышли. Девочка помахала мне рукой:
— До свидания, дядя!
— До свидания, — растерянно ответил я.
Всю дорогу до работы думал об этой сцене. Значит, каждое утро он провожал дочь в школу? А я боялся его полгода, придумывал страшные истории, избегал встреч.
Вечером специально дождался его в подъезде. Он шел с пакетами из магазина — молоко, хлеб, йогурты. Обычная родительская закупка.
— Добрый вечер, — сказал я.
Он удивился, что я с ним заговорил:
— Добрый.
— Красивая у вас дочь.
Лицо его смягчилось:
— Спасибо. Она у меня умница. В школе хорошо учится.
— Один воспитываете?
— Да, жена умерла два года назад. Теперь мы вдвоем.
В лифте мы проехали молча, но молчание было другим. Не напряженным, а спокойным.
Утром он снова провожал дочь. Я поздоровался, девочка ответила, он кивнул. Обычные соседские отношения.
Только теперь я видел его по-другому. Шрам на лице — может, от аварии или болезни. Татуировки — возможно, молодежная глупость. Суровый вид — просто характер или защитная реакция отца-одиночки.
Через месяц мы уже здоровались при встрече. Еще через месяц он рассказал, что работает сварщиком на заводе, рано встает, поэтому и выглядит угрюмо по утрам. Дочь воспитывает с помощью своего брата — того самого дяди Пети.
— Знаете, — сказал он как-то, — я думал, вы меня боитесь.
— Почему?
— Не знаю. Люди часто боятся. Из-за внешности, наверное.
Я промолчал. Как объяснить, что боялся не его внешности, а своих предрассудков? Что полгода сочинял про него страшилки, вместо того чтобы просто поздороваться?
Теперь мы иногда болт
аем в лифте. О погоде, о детях, о работе. Обычные соседские разговоры. А я думаю: сколько раз в жизни я боялся людей только потому, что они не вписывались в мои представления о «нормальности»?
Может, стоит чаще здороваться с незнакомцами. Может, мир станет менее страшным, если перестать придумывать про него страшные истории.