О, Альбрикт! Помню ли я тебя? Нет. Ведь столько лет прошло, столько событий, столько лиц и много-много жизней ушло с тех пор. Только тепло рук твоих и обещание – вот всё, что осталось, всё, что осталось от тебя, о, Альбрикт! Но знал бы ты, что будет!
Лек, лек, иф-ве сэль, ифф-ве сэль, ви хаве лект, вар траман блифэ трэ иген!
Диким визгом встретил меня дом. Детские забавы осветили мои мысли, и я совершенно позабыл о произошедших в этом году неприятностях. Таково действие детских голосов, умиротворяющее, волшебное, дающее надежду.
Да, работа, которая когда-то приносила удовольствие – но не деньги! – сейчас раздражала и приводила в уныние. И голова болела всё чаще и всё сильнее. Вообще, всё тело казалось мне сосредоточением боли и страданий. Но когда звучат детские голоса, боль уходит, возвращаются нежность прикосновений и спокойная радость. Жизнь.
Малыши выкатились гурьбой в прихожую, заполнив коридор криками и шумным дыханием разгорячённых от игры тел. Вопли оглушили нас с Ларисой, которая вышла встретить меня и открыла мне дверь.
«Ух-ты, какая теперь Лерка стала!» – восхитился я, оставшись стоять у порога. Лариса успела – как женщины это делают? – добраться до дверного проёма, ведущего из коридора в общий зал. Глядя с улыбкой на Петечку, который ухватился за брючину моих штанов, Лариса, касаясь голым плечом дверного косяка, поправила упавшие на лицо длинные волосы, и чуть повернула голову, как в прежние времена. Она так поворачивала и наклоняла голову, едва изгибая шею, что аж дух захватывало!
– Новая причёска? – сделал я по-медвежьи неуклюжий комплимент, стягивая шапку с головы, и шарф размотался, задел зелёными ворсинками мою бородку.
Лера плавно кивнула в знак принятия этих слов похвалы.
«Никогда я не умел эти комплименты говорить, хоть ты тресни, старая деревяшка!»
Петечка теребил штанину и запрокинул голову.
Он смотрел на меня своими большими тёмными глазами и что-то явно хотел сказать, но от радостного возбуждения мог только дёргать меня ручкой и пускать слюну из приоткрытого рта.
Аня, его сестра, подпрыгивала на месте, выкрикивая моё имя по слогам. Старший сын Баженовых, Игорь, стоял рядом с мамой, держа в руках маленького деревянного человечка с головой, сделанной из мягкой, но очень прочной резины. На голове у человечка торчали волосы – толстенные тёмно-коричневые рожки, верхушки которых когда-то были выкрашены в жёлтый и красный цвета. Теперь это – клоун. Одежда на фигурке поистрепалась, но всё ещё выглядела прилично, особенно чужие для этой игрушки ковбойские штаны. На шее красовался тоненький выцветший зелёный шарфик.
Запахи, прилетевшие в коридор из кухни, отвлекли меня, и боль в правой руке стала угасать. Игорь шагнул вперёд, Аня, продолжая прыгать и кричать моё имя, тоже приближалась ко мне. Петечка обнимал ногу, прижавшись к ней всем телом и сопел.
– Дядя Митя, а ты когда уйдёшь? – спросил Игорь, сжимая фигурку в кулаке, голова клоуна наклонилась от сдавливания под неестественным для человека углом.
Аня перестала подпрыгивать и широко раскрыла глаза в ожидании ответа.
Я так и не разулся. Стоял со снятой шапкой и поглаживал волосы Петечки другой рукой. Боль от этих движений становилась слабее, но не утихала насовсем.
Лариса звонко рассмеялась:
– Что, Тимка, ты уже уходишь от нас?
За ней появилась тень Ивана, молчаливого главы семейства. Он улыбался. Нет, видеть этого своими близорукими глазами я не мог, но знал. Иван шагнул в коридор.
– Привет, у нас тут куча дел. Каким ветром? – задал он вопрос, придерживая одной рукой Аню, а другую протягивая в мою сторону, чтобы поздороваться.
Пожимая его руку в ответ, я ощутил необъяснимое беспокойство: Лерка улыбается, Игорь хмурится как папа, Петечка ухватился за меня и не отпускает.
Так и стоял я в ботинках, от которых расплывались уже грязные пятна растаявшего снега вперемешку с песком и истлевшими осенними листьями.
«А где Аня? Только что была здесь!» – мелькнула мысль, испугавшая меня.
«Что-то есть захотелось. Лерочка готовить научилась, или это голод неожиданно пробудился?» – подумал я, и тут Петечка меня отпустил.
– Дя-а Ти-м-ма, – начал он говорить, пока я, присев, стаскивал с ног обувь.
Игорь решительно подошёл ко мне и протянул мне игрушку:
– Смотри! Смотри, какой человечек! Настоящий! Починишь? Папа хочет, говорит, что ему никогда. Не когда. А когда – не говорит!
Да, маленькие дети доверялись мне, всегда встречали меня с радостью, ведь я сам – большой ребёнок. Только лет с десяти, реже с двенадцати, малышня теряла интерес ко мне, – они росли, становились взрослее. Я не рос. Это и невозможно, надо заметить.
Мои друзья тепло рассмеялись, когда Игорь объяснил свою важную проблему. Петечка терпеливо ждал, когда старший брат закончит. Только совсем маленькие дети могут так запрокидывать голову, и у них ничего не болело и не трещало. Петечка продолжал смотреть на меня, только раз рукавом рубашки убрал слюну с подбородка.
Аня неожиданно для меня появилась посреди коридора и подошла к младшему брату, положила свои руки ему на плечи. Тоже ждала, когда проблему Игоря решит большой дядя со своей странной лохматой шапкой и в старомодных очках на переносице.
– Что ты хотел, Петечка? – спросил я, ставя второй ботинок на полочку.
Игорь принялся сопеть, но игрушку не опустил. Тогда я, продолжая смотреть на Петечку, взял человечка с головой клоуна из рук Игоря.
«Вроде другая голова была?» – что-то смутно зашевелилось в памяти, но сразу угасло, как только Игорь расплылся в улыбке и сказал:
– Петя хочет снова в мир сказок, дядя Тима!
– Да! – воскликнул Петечка, который наконец-то заговорил. – Каски, каски!
Сестра запрыгала, и плечи Петечки затряслись.
– Чай будешь пить? – спросил Иван, поднимая на руки сына.
Я кивнул.
В коридор ворвались свист и скрежет стиральной машины, старательно отжимавшей ставшее чистым и нежным бельё.
Игорь и Аня вприпрыжку понеслись в зал, громко вопя:
– Дядя Тима к нам пришёл, читать сказки будет он! И игрушки в человечков превращать, чтобы вместе с нами мог бы он играть!
Под ногой что-то хрястнуло, но я ничего не разглядел, опустив взгляд на то место, где только что прошёл. «Да ладно, Игорь не расстроится из-за своих деталек лего!» – и тут я подумал, что надо выяснить, какой набор стоить подарить Игорю на день рождения.
Лек, лек, тоги сэль, тоги сэль, бли, ле-фу-ан-де, ви-виль-я лэк-а!
Голова с одним глазом лежала в пыли. Дети уронили мою новую голову со спинки диван-кровати, когда прыгали, выбивая из старого матраса последние куски ваты.
Здесь, под кроватью, у стены, могла ходить только кошка.
Сиамская животина по имени Белка незамедлительно появилась, чтобы проверить новую вещь в её тайном месте. Она обнюхала мягкую податливую резиновую голову с гибкими отростками-волосами.
«Нет, нет! Только не ты! – мелькнула мысль в сознании, – Нет! Не надо меня грызть! Ай! Больно!» – и я проснулся посреди ночи с дикой головной болью.
Перед глазами вспыхивали и метались цветные пятна. В левом глазу появился резко изогнутый, чёрный, как первородная пустота, след. «Что это? Похоже на какую-то букву? Кси? Зет?» – я попытался понять происходящее. Пятно росло, пульсируя. Его край заблестел радужными разводами нефтяной плёнки, освещённой белым солнечным светом.
Правый глаз видел комнату. Не мою просторную спальню, а серую пыльную и тесную. «Отлично! Теперь один мой глаз валяется среди хлама в кладовке! – начал я злиться. – Какого чёрта, Иван! Соберите меня! Там, в коридоре, моя правая рука!»
Рядом с головой появился таракан. Он шевелил огромными усищами. Запах вызвал у меня головокружение в дополнение к боли. «Тебе-то что от меня надо? – спросил его я. – Здесь нет еды! Я несъедобен! Пшолвон! Вон!»
Лапки таракана, тяжёлые и колючие, не щекотали, он давили и жгли. Таракан коснулся моего лица, и тогда я понял – оно мокрое!
Весь в поту я вскочил с кровати, сбросив на пол одеяло. Из левого глаза бежала слеза. Настоящая человеческая слеза. Чёрный зигзаг с радужным свечением рос, уже закрыв половину картинки передо мной. Живот заболел сильнее.
«Я плачу? Я могу плакать?!» – удивлению моему предела не было.
Кто-то наступил мне на грудь. Дерево затрещало.
«О, Альбрикт! Прошу, не надо!»
Лек, лек, тоги сэль, тоги сэль, бли, ле-фу-ан-де, ви-виль-я лэк-а!