Предыдущие публикации цикла "Пропущенные юбилеи", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Сократив в прошлом году выпуск "забытых юбилеев" до... одного (как говорилось в одном старом анекдоте про купившего дом с одной комнатой финна - потому что "менньше смыссла нне иммелаа..."), в нынешнем - как изволит убедиться любезнейший читатель - исправляюсь, публикую уже второй и точно намерен довести количество публикаций в году нынешнем до хотя бы пяти-шести, впрочем, как сложится... Хочешь насмешить Бога - поведай ему о своих планах!
Чествовать сегодняшнего юбиляра - необычайно легко... С одной стороны. Чего там - набрасывай самые превосходные эпитеты о смелости постановщиков (как же - первая в СССР экранизация Булгакова!), восхищайся искрометным дуэтом Ульянова и Евстигнеева, отдельно - выделяем абсолютно фантастического, трогательно-буффонадного женераля Чарноту, традиционно - акцентируемся на дебюте Дворжецкого с его прожигающим взглядом... И всё! "Макарыч, принимай аппарат!" (С) Но мне лично ближе иной подход - вроде того, что был предпринят РРЪ прошлым месяцем, когда мы поминали "Рабу любви"... Сегодня в связи с "Бегом" хочется немного порассуждать о вещах несколько иного свойства...
— Давайте же начнем! — сказал Морж, усаживаясь на прибрежном камне. — Пришло время потолковать о многих вещах; башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и о королях...
Не уверен, что нам нынче понадобятся короли и капуста, но вот сопроводить разговор подобием слайд-шоу из картины - точно будет в удовольствие, надеюсь - не мне одному!
В прошлом году мелькнул на одном из каналов сериал "Константинополь", от которого я, обжегшийся на ожидаемом с нетерпением "Натали и Александре", признаться, не ждал ровно ничего... Хотя бы потому, что "Бег" дерзко открыл эту тему и сам же наглухо захлопнул за собою дверь, скрепив её тою самой "сургучной печатью", что упоминал давешний Морж. Уровня этой планки невозможно ни достигнуть, ни хотя бы приблизиться к ней - тем более, если - как в "Константинополе" - взбалтывать этакий коктейль из темы белогвардейской эмиграции и "Крестного отца" (!!) Алов и Наумов, конечно, сильно рисковали тогда, решившись просто запугать киноначальство тем, что "уже потратили много денег"., а, стало быть, запрещать дорогостоящий прожект просто поздно... Запретить и закрыть было никогда не поздно. Советский кинематограф знал множество примеров, когда и пленку смывали, и на полку клали, и запрещали. В случае с "Бегом" - кроме того, что звезды счастливо сошлись, сработала хитрость постановщиков, сделавших из своего полотна поразительный микс, в котором снятые в лучших традициях времени героико-революционные сцены с Фрунзе, Баевым, переходом Сиваша и атакой конницы переплелись с гротескно поданными эпизодами из эмигрантского быта (вроде тараканьих бегов и трагикомикования Ульянова) и отчетливо читаемыми чеховскими мотивами, особенно пронзительными благодаря почти постоянному присутствию в кадре - после "Дамы с собачкой" и "В городе С," - Алексея Баталова - персонажа едва не безгласного, скорее некоего человека-символа, олицетворяющего едва не всю русскую интеллигенцию, да и самого-то подозрительно похожего на Антона Павловича. Его приват-доцент Голубков укоризненным знаком является то к выгоревшему изнутри Хлудову, то к отчаявшемуся Чарноте, то к внешне благополучному, но явно испытывающему душевный дисбаланс Корзухину - чтобы одним своим взглядом через стеклышки чеховского пенснэ (на самом деле, у персонажа Баталова - очки!) привести всю эту вырванную с корнем человеческую ботанику в состояние непокоя. Серафима, из-за которой, кажется, и извивается змеем сюжет "Бега", - не женщина вовсе, её невозможно представить плотской, женщина - это, вон, Люська, Серафима - низринутый ангел с очами, исполненными боли, недаром самое имя её вызывает прямейшие ассоциации с "серафимом", высшим, как известно, ангельским чином, тем, что ближе всего к Богу...
Начатый было в конце шестидесятых в кино процесс "очеловечивания" Белой Гвардии "Бегом" продолжился и... практически завершился - примерно на полтора десятка лет. Ещё недавно мы не без удовольствия наблюдали за трагедией русского офицерства в лице поручика Брусенцова в "Служили два товарища", за оказавшимися едва ли не поголовно (за редким исключением) вполне симпатичными людьми и достойными врагами (точно - врагами?!) вроде Щукина и Ковалевского в "Адъютанте его превосходительства", подпевали Ивашову "Русское поле" в "Неуловимых..." Принужденные схитрить, подавая "на очевидном контрасте" "красных" и эмигрантов, Алов и Наумов, всё же не обошлись без фиги в кармане, ибо - и это очевидно! - в страданиях и мытарствах практически любого персонажа "Бега", даже отрицательного, оказалось стократно больше жизни, нежели чем в почти плакатных Баеве или Фрунзе.
"Фиги" не могли не оказаться незамеченными. "Бег" оставили в покое. Но тему всё же прикрыли. На какое-то время. От греха. Правда, появление столь яркой картины с такими глубокими подсмыслами и пластами "запретного" для аудитории не смогло забыться бесследно... Иными словами "запонки нашлись", а "осадок остался". И мы уже просто не могли поверить, что, например, милейший женераль Григорий Лукьянович - это "враг". Да помилуйте - разве же это враг? Мы что - врагов не видали? Разве враг в состоянии с такою тоской произнести задумчиво: "А мне куда податься? В Мадрид, что ли? Испанский город... Не бывал, но пари могу держать, что дыра..." Разве "враг" может таким надтреснутым отрешенным, почти без каких-либо интонаций голосом торговать на улицах Константинополя "красными комиссарами"? "Не бьётся... не ломается... а только... кувыркается..." И ещё это, эпичнейшее, неожиданно емко пересекающееся с сегодняшней действительностью: "Россия не вмещается в шляпу, господа нищие!.."
Или полковник Тихий в размещенном выше эпизоде в Корзухиным... Да, враг, конечно, и - чего уж - сволочь и в самом деле изрядная. Но послушайте, как он поет "Вечерний звон"? Его попросту... жаль. А враг, которого жалко, как-то... перестает вдруг быть врагом. Александр Блок, присутствовавший на допросах "бывших" в составе Чрезвычайной следственной комиссии, записал в дневнике:
- "Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребёнком. Вспомни Вырубову, она врёт по-детски, а как любил её кто-нибудь... Вспомни, как по-детски посмотрел Протопопов на Муравьёва – снизу вверх, как виноватый мальчишка, когда ему сказали: «Вы, Александр Дмитриевич, попали в очень сложное историческое движение». Он кивнул: «Совершенно верно». И посмотрел снизу вверх: никогда не забуду. Вспомни, как Воейков на вопрос, есть ли у него адвокат, опять виновато, по-детски взглянул и сказал жалобно: «Да у меня никого нет»..."
С потерей Родины все они - и Тихий, и Люська, и Голубков, и даже Артур Артурович - перешли уже в иную категорию - "неподсудных"... Но это уже даже не чеховское, это уже совершенно христианское. Свойственно ли оно нам сегодня? Я не знаю... Храмов нынче много, да, это верно...
По объективным и вполне объяснимым причинам я воздержусь, пожалуй, от дальнейших рассуждений "на тему". Завершу лишь одним: очень хочется надеяться, что когда-нибудь... возможно - и скоро, а, быть может, и нет... наступит время Покаяния, когда все мы увидим Настоящее в несколько ином свете, и та самая Россия, что "не вмещается в шляпу", глянет, наконец, на нас очами Серафимы и мы разглядим в них бескрайнюю, всё растворяющую и поглощающую... Любовь.
Небесное умом не измеримо,
Лазурное сокрыто от умов.
Лишь изредка приносят серафимы
Священный сон избранникам миров.
И мнилась мне Российская Венера,
Тяжелою туникой повита,
Бесстрастна в чистоте, нерадостна без меры,
В чертах лица — спокойная мечта.
Она сошла на землю не впервые,
Но вкруг нее толпятся в первый раз
Богатыри не те, и витязи иные…
И странен блеск ее глубоких глаз
(А.А.Блок)
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
ЗДЕСЬ - "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу