"Ты не святой, Саша! Ты просто хочешь быть хорошим за мой счёт!" — это последнее, что я услышал, перед тем как в стену полетела моя любимая кружка. Аня, моя жена, демонстративно громко швыряет вещи в чемодан в спальне, а я сижу на кухне, смотрю на ключи и думаю: вот они, пять миллионов рублей, которые свалились мне на голову и, похоже, только что разрушили мой брак.
Я реально какой-то монстр, или просто вокруг меня все с ума посходили и забыли, что такое совесть?
Ситуация, казалось бы, понятная. Три месяца назад не стало бабушки. Грустно, больно, она меня вырастила, по сути, пока мама устраивала личную жизнь и работала на двух работах. Но жизнь идет, и бабушка оставила мне квартиру, старенькую двушку. Мы с Аней живем на съеме уже пять лет, платим 23 тысячи в месяц плюс счетчики, отдаем треть моего заработка "чужому дяде", который раз в полгода поднимает цену.
Казалось бы, живи и радуйся. Переезжай, делай ремонт, рожай детей. Аня уже, пока мы в наследство вступали, планировала, какие обои поклеим в спальне и куда поставим детскую кроватку (она пока не беременна, но мы планируем). Она летала просто, глаза горели. "Сашка, наконец-то свой угол! Не надо бояться, что хозяйка придет проверять чистоту унитаза!".
Холодный душ для семейного счастья
А я молчал. Я все эти полгода, пока оформляли бумаги, ходил с камнем на душе. И вот сегодня, когда вся бюрократия была решена, я пришел домой и сказал.
– Ань, мы туда не переедем.
Она замерла с половником в руке (суп варила).
– В смысле? Продавать будем, чтобы в новостройку вложиться? Ну, тоже вариант, хотя там ждать...
– Нет, – говорю я, глядя в пол, потому что стыдно почему-то смотреть на нее. – Мы не будем ее продавать. Будем ее сдавать, а деньги я буду отдавать маме.
– Маме? – переспросила она тихо. – Твоей маме?
– Да, ей нужнее. У нее пенсия семнадцать тысяч, Ань. Она квартплату заплатит, лекарства купит, и у нее на еду остается пять тысяч. Как она жить должна? А мы с тобой молодые, здоровые, руки-ноги есть, и так справляемся. Мы привыкли снимать, нас не напрягает особо. А для нее эти двадцать тысяч – это спасение, возможность не считать копейки у кассы в магазине.
И тут началось. Я думал, Аня поймет. Она же добрая, видит, как мама живет. А она начала кричать, говорить, что я предатель и "маменькин сынок".
– Ты понимаешь, что мы двадцать три тысячи в унитаз спускаем?! – кричала она, размахивая руками. – Это за год почти триста тысяч! Мы могли бы эти деньги копить, машину обновить! Да просто жить по-человечески, а не в этом клоповнике!
– Это не наши деньги, Ань! – я тоже сорвался. – Это бабушкина квартира! Бабушка – это мамина мама! По совести, это должно было маме достаться, но бабушка почему-то на меня написала. Я не имею морального права жировать в этой квартире, пока мать последний хрен без соли доедает!
Синдром самозванца или просто совесть?
Вот сейчас сижу и думаю, откуда это во мне. Я реально чувствую, что я эту квартиру не заслужил, не заработал на нее. Она свалилась мне на голову просто по праву рождения. Это халява, а она, как меня учил дед, до добра не доводит.
Я считаю, что если тебе хорошо, а родителям плохо, то ты – подлец. Что ты не имеешь права быть счастливее и богаче тех, кто тебя родил. Может, проблема в этом? Я смотрю на наши драные обои здесь, на съемной, и мне нормально. Я привык терпеть. Мне кажется, что если я сейчас перееду в бабушкину квартиру и начну там кайфовать, то я предам маму.
Мама, конечно, ничего не просила, она гордая. Когда я заикнулся, что буду помогать, она сказала: "Ой, сынок, да мне хватает".
Но я же вижу её пальто, которому десять лет. Замечаю, как она смотрит на цены на сыр. Как я могу жить в своей квартире и знать, что она там экономит на молоке?
Аня говорит: "Помогай с зарплаты! Давай ей пять тысяч, десять! Но зачем квартиру отдавать?". А я не могу с зарплаты. Мы и так впритык живем. Если я от нашей зарплаты десять тысяч отщипну, Аня меня вообще сожрет, нам тогда на отпуск не хватит. А тут – "лишние" деньги. Они как бы ничьи, из воздуха. И их не жалко отдать.
И еще, есть такой момент... Я мужик, мне 32 года. Я должен сам заработать на свой дом, а не прийти на готовое, что осталось от покойника. Мне кажется, если я въеду в эту "двушку", я расслаблюсь, перестану рыпаться. Сяду на диван и буду думать, что жизнь удалась. А так – у меня стимул. Надо платить аренду, как-то по жизни крутиться. Это держит в тонусе. Или я себя просто уговариваю?
Свои против своих
Час назад мама звонила. Голос радостный такой, бодрый.
– Сашенька, ты не переживай, я тут банок накрутила, огурчики, помидорчики, на выходных вам передам. Как там Анечка?
Я соврал, что Анечка спит и все хорошо. Не смог сказать, что мы только что чуть не развелись из-за твоей, мама, будущей прибавки к пенсии.
Я понимаю Аню, объективно понимаю. Любая нормальная женщина хочет свое гнездо. Она устала от чужих шкафов, от того, что нельзя сверлить стены. Она хочет ребенка, а в съемную рожать страшно. Я все это понимаю головой. Но сердцем я чувствую, что если я сейчас выберу комфорт для своей задницы, перешагнув через нужду матери, я перестану себя уважать.
Это какой-то тупик. Либо я "плохой муж", который не заботится о семье, либо я "плохой сын", который жирует, пока мать бедствует. Третьего не дано. И почему-то вариант быть плохим мужем мне кажется менее страшным. Жена – она ровня, молодая и сильная, мы вместе прорвемся. А мама – она одна, стареет и слабеет. Кто, если не я?
Аня сказала перед тем, как уйти спать: "Если ты начнешь сдавать квартиру, я уеду к родителям. Я не буду жить с человеком, который ставит нас на второе место". Блеф или реально уедет? Она у меня резкая, может и уехать.
Смотрю на связку ключей. Бабушка всегда говорила: "Живите дружно". Ага, бабуль. Квартирный вопрос, как говорится, испортил москвичей, а нас, самарских, он просто катком переехал.
Может, я реально дурак? Может, надо было въехать, а маме просто продукты возить? Но это подачки. А двадцать тысяч – это свобода для нее. Она сможет в санаторий съездить, зубы сделать. Разве это не стоит того, чтобы мы еще пару лет потерпели на съеме?