ПРЕДЫДУЩИЕ ПУБЛИКАЦИИ ЦИКЛА "ЗАБЫТЫЕ АВТОРЫ НЕКРАСОВСКОГО "СОВРЕМЕННИКА" - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Нынче у нас - изволите видеть - снова женщина-литератор, но впервые - женщина, к сожалению, не визуализированная (что, должно быть, весьма прискорбно для любой женщины). Да и самое имя её сегодня едва ли что скажет современному читателю - за редким, вероятно, исключением... полагаю, из десятка специализирующихся по теме авторов, да пары-тройки удивительных энциклопедистов, один из которых нет-нет, да и наведывается к РРЪ.
Итак, господа, на нашем иллюзорном дворе - год 1858-й. Уже вовсю печатаются в "Современнике" ставший весьма дорогостоящим зубром Тургенев (вот, пару лет назад "Рудина" изволили продать, давеча - "Асю"), "Юность" графа Толстого печатается, не сходит со страниц журнала Диккенс - едва не в каждом нумере по переводу, читатель - в восторге, замечательный автор... Михайлов, кстати, из прошлой V главы цикла публикуется всё чаще и чаще... А вот в нумере третьем - что-то из свежайшего, да ещё и названьице-то какое интригующее... правда, несколько отдает каким-то неистребимым провинциальным драматизмом - "Последняя казнь". Верно - что-то историческое? Автор - Александра Кобякова. Ну-ну! И что же этим дамочкам всё неймётся, верно, снова вздор какой-нибудь?
- То, о чемъ я хочу вамъ разсказать, любезные читатели, было въ Костромѣ, не въ нынѣшней чистенькой, опрятной Костромѣ, убранной словно красная дѣвушка, а въ Костромѣ старыхъ временъ. Когда въ ней, на мѣстѣ нынѣшнихъ бульваровъ, возвышались земляные валы, на которыхъ стояли заржавѣлыя пушки на полусгнившихъ лафетахъ, скорѣе для формы, чѣмъ для обороны города (потому что при первомъ же выстрѣлѣ ихъ бы разорвало), и рвы, въ которыхъ весною квакали лягушки. Вмѣсто каменныхъ домовъ, тогда, по обѣимъ сторонамъ узкихъ, немощеныхъ улицъ, тѣснились высокія на подклѣтахъ избы съ массивными, вычурными воротами на рѣзныхъ вереяхъ, и низенькія избушки съ завалинками, а изъ пятидесяти церквей едва-ли и десятая часть была каменныя. Тогда, когда на площадяхъ стояли никогда не просыхавшія лужи, нихъ берегли какъ сокровище на случай пожаровъ; въ нихъ преспокойно полоскались утки, и тутъ же сваливалась всякая дрянь изъ мясныхъ и зеленыхъ лавокъ. По этому можете судить, что разсказъ мой относится ко временамъ давно минувшимъ. Давно, давно, въ лѣта моей юности, бабка моя разсказала мнѣ эту быль; ей тоже, въ свою очередь, разсказала ея свекровь, какъ личная свидѣтельница страшной катастрофы. Передаю ее такъ, какъ было мнѣ разсказано...
Ага, ну - мы так и предполагали, очередная провинциальная барышня вздумала поупражняться в словесности. Право, удивительно - как это господа Некрасов с Панаевым дозволяют тратить время подписчиков этой ерундою? Ну - что там дальше?..
- ... Въ одинъ жаркій іюльскій полдень, когда работники спѣшили поскорѣе покончить съ напоминающимъ о себѣ желудкомъ и отдохнуть, купцы для этой же цѣли поспѣшно запирали лавки и, сопровождаемые прикащиками, спѣшили по домамъ; крикливыя торговки, допродавши свои грибы и ягоды и перебраниваясь между собою, или разсказывая другъ другу какія нибудь сплетни, съ пустыми корзинами лѣниво брели домой. И такъ какъ день былъ не торговый, то базаръ вскорѣ опустѣлъ; только тамъ и сямъ калачники, отобравши самые черствые калачи и зачерпнувъ изъ кадокъ квасу, въ которомъ плавали кусочки льду, скромно утоляли свой голодъ и жажду. Въ этотъ общій часъ обѣда, въ одной изъ старыхъ избушекъ, обступившихъ Мѣдный прудъ, осанистой домохозяинъ Иванъ Барышниковъ сидѣлъ за обѣденнымъ столомъ и, какъ слѣдуетъ русскому человѣку, кушалъ съ большимъ аппетитомъ. Дубовый столъ, за которымъ онъ сидитъ, покрытъ чистой скатертью, на столѣ передъ нимъ скромно стоятъ оловянная солонка съ крышкой и такая же кружка съ пѣнистымъ холоднымъ квасомъ. Кушаетъ Иванъ Ильичъ съ оловяннаго блюда, въ которомъ жирныя щи переливаются янтаремъ и топазомъ, а отъ щей валитъ горячій паръ. Барышниковъ усердно работаетъ деревянною ложкой, на черенкѣ которой вырѣзано подобіе крестнаго знаменія, и крупный потъ обильно катится съ довольнаго и румянаго лица его. Щи изъ блюда убываютъ и убываютъ. Вотъ онъ наклонилъ блюдо лѣвой рукой, вылилъ остатки на ложку, хлебнулъ, запилъ квасомъ, крякнулъ, вытеръ ротъ и все лицо ручникомъ, затканнымъ по концамъ красной бумагой, который у него лежалъ на колѣняхъ, и перевелъ духъ...
Довольно, пожалуй! Теперь - об авторе.
Прежде всего, она - не совсем-то уже и "барышня". Александре Петровне Студзинской (по мужу, девичья фамилия - Кобякова) на момент публикации уже под 35, хотя роман написан - как сама она признавалась - "в юности... в три недели". Сюжетная линия "Последней казни" (нет!.. Я решительно не могу серьезно относиться к роману с таким названием... Делайте что хотите, но на память сразу приходит купринский поручик Ромашов и сочиняемое им втайне ото всех произведение "Последний роковой дебют") относит читателя в Кострому XVIII века и повествует о любви кузнеца и купеческой дочери (эээ... да! Как же это мило!) Всё это извинительно лишь якобы на самом деле происходившим когда-то, живо переданными автором диалогами и пословицами, да рядом любопытных образов. "Рядом" - потому что удались точно не все, а главный герой - по мнению костромича Писемского, уже приобретшего к 1858 году огромнейшую популярность (его знаменитая "Тысяча душ" публикуется в "Отечественных записках" в том же 1858-м) - "неестественный, слишком изящный, рисуется". Я, например, сразу отметил для себя несомненное влияние Николая Васильевича - все эти описания разнообразнейших яств, "блины с яйцами", "баранья середка с кашей", описанные с таким расчетом, что голодный читатель нет-нет, да и сглотнет слюну, подумав про себя - "вот же, канальство какое!"... Зато простонародная речь костромичей вполне удалась юной (или то была легенда-оправдание... на всякий случай?.. Дескать - ах, это? Да это так - грехи юности, помню, я молодушкой была, а сейчас-то я уже ого-го...) писательнице, что, правда, более на любителя подобной... экзотики.
- — ... Истинная правда твои рѣчи, дружокъ! И священное Писаніе глаголетъ, что лучше человѣку съ львомъ и зміею, нежели со злою женою. А ты, дружокъ, возьми отецкую дочь, изъ богобоязнаго семейства. Небось, всякъ за тебя отдастъ, женихъ ты не худой...
- — ... Всякія тещи, Иванъ Ильичъ, бываютъ, другая досадуетъ, какъ вдовый зять на другой женится, а отъ меня, дружокъ, воспрещенія нѣтъ; лучше законно оженитися: и Богу не грѣхъ и людямъ не смѣхъ. Долголи до грѣха, сороковой бѣсъ силенъ, сороковые годы великое дѣло. А ты, дружокъ, не сердись на меня, я свое сдѣлала, совѣтъ дала, а свой умъ царь въ головѣ...
Попытавшись для порядку разобраться в интриге романа, я принужден был всё же отказаться от этой затеи. Все эти простонародные страсти в стилистике "ай люли-люли, ах, я молодёшенька, виндадоры-виндадоры-виндадорушки мои", признаться, сегодня до такой степени не "ложатся на глаз", что роман молодого Некрасова "Жизнь Тихона Тростникова", писанный им совместно с Авдотьей Яковлевной Панаевой, по сравнению с "Последней казнью" воспринимается как "майский день, именины сердца" и как бестселлер покруче "Тысячи душ" Писемского. Переехав к финалу, обнаружил, что "все умерли". Вполне объяснимо для молодого автора: все непременно должны умереть, а читатель - по замыслу сочинителя - смахнуть непрошеную слезу. Сам по молодости промышлял подобным... А как же? Схема верная, работает.
Продолжив свои поиски литературного наследия Кобяковой, я выяснил ряд следующих обстоятельств.
1. После журнального дебюта Александра Петровна в "Современнике" не печаталась. Более того - в довольно обширной деловой переписке Некрасова писем к Кобяковой-Студзинской как-то тоже не обнаружилось. Зато...
2. ... начиная с 1860 года начинается сотрудничество Кобяковой со всего год как появившимся на свет журналом "Русское слово", издаваемым богатым и фрондирующим меценатом графом Кушелевым-Безбородко под редакторством весьма любопытного персонажа - Григория Благосветлова. Кстати, в том же 1860-м в журнале появляется последний действительно великий критик Дмитрий Писарев, чьи статьи тогда читались как лихо закрученный детектив и одновременно как некоторая культурная программа для "тех, кто понимает". За четыре года в "Русском слове" выходят повести Кобяковой "Семейство Подошвиных", "Приказчик", "Неожиданное богатство" и "Женщина в купеческом быту". Что ж, Николай Алексеевич выполнил свою функцию "открывателя талантов"!
3. После покушения Каракозова "Русское слово" (вместе с "Современником", увы...) закрывается. Демократии стало слишком много. Форточку с "ветром перемен" пора притворять - сквозит! Вместе со своим литературным багажом Кобякова переезжает в только что появившийся журнал "Заря" - ярко выраженного славянофильского направления. Имя издателя - В.В.Кашпирев - сейчас, пожалуй, очень не на слуху, но в "Заре" за три года её существования публиковались Толстой, Достоевский, Данилевский, Писемский, Леонтьев и, пожалуй, едва не все лучшие российские поэты того времени, так что соседство у нашей героини было вполне приличным. Там у нее выходят повести "Казенная квартира", "Что другу нальешь, то сам выпьешь" и "Пряники". В 1872-м "Заря" приказывает долго жить - расходы множатся, а подписчиков не прибавляется, Кашпирев попросту разорился. Вот тебе и Толстой с Фетом... Завершается и литературная карьера Кобяковой-Студзинской. Случай? Закономерность? Кто знает...
4. Очень не повезло нашей героине с литературным наследием. Снова роковая случайность?.. Но кроме уже разобранного нами (в рамках целесообразности, конечно) первого её романа ни одного произведения Кобяковой ни в одном из журналов не оказалось в оцифрованном виде! То есть я даже в теории (кроме того, как тащиться в Публичку и отыскивать там нумера "Зари" или "Слова") лишен возможности как-то оценить её творчество - только довериться немногим обрывочным откликам современников, вроде "... недостаток романа... состоит в излишней растянутости и в отсутствии худож. экономии..." или "... Изображение этих трех лиц по типичности и жизненности сделало бы честь любому художнику..." Может, оно и так, даже - вполне вероятно. Уже по названиям - вроде "Казенной квартиры", "Приказчик" или "Женщины в купеческом быту" - ясна направленность творчества Кобяковой. Ещё одна забытая ныне писательница и критик М.К.Цебрикова, например, отмечала "... глубокое знание Кобяковой изображаемого быта, простоту и безыскусность ее произведений". Гм... "простота и безыскусность", конечно, несколько настораживают, а в голове появляется предательская мысль: а, может быть, от того и не сохранилось в доступности наследия нашей героини?.. Не говорю уж о переиздании в советское время и позже?.. Очень похоже на то, что её "простота и безыскусность" как-то... не сумели пережить своего автора.
Жизнь Кобяковой легкой не была. Родившись в купеческой семье небольшого достатка (отец торговал церковной утварью), Александра Петровна была... самородком. Образовывалась сама, читала все, что только могла найти печатного. После разорения отца выходит замуж за унтер-офицера (по любви - что ли? Или - от безысходности?), вместе с ним переезжает в столицу (муж находит новое место службы, но - понятно - уж точно не столоначальником, к 1857 году он - коллежский регистратор, 14 класс, ниже попросту не бывает), далее - мы уже знаем... В 1862 году муж в отставке, они возвращаются в Кострому и даже приобретают там имение... Только не надо облегченно вздыхать! Счастливого конца не будет!.. В 1867 году имение за долги описывают, и наша Кобякова переезжает в Кострому, где в гимназии учится её сын. В 1868 году, крайне нуждаясь, АП пишет прошение в Литературный фонд о вспомоществовании, где ей не отказывают. Но едва ли сумма помощи достигала более двух, ну - трех сотен!.. Возвращается в Петербург: здесь можно предположить, что мужа к тому времени уже нет с нею, т.к. житье в столице вдвоем на остатки от трех сотен едва ли возможно. В "Заре" выходят последние её вещи. В октябре 1892 умирает - тоже в Петербурге. Чем жила в столице и почему не переехала на родину - непонятно. Немного не дотянула до 70 лет.
Это - больше, чем ничего. Даже - по сравнению, скажем, с уже побывавшим на страницах нашего цикла бестелесным поэтом Спиглазовым - даже немало. И писателем Кобякова была... ну, ладно... чего уж... не из второго ряду, а даже, скорее, из третьего... где-то за спинками кресел, в которых уютно разместились и тот же Писемский, и тот же Михайлов. Но - давайте поддержим её! - миссия АП была выполнена сполна, она стала тою самой незаметной труженицей словесности, что создавали культурный фон Российской Империи. Интерьер на заднике представления. А на сцене блистают Достоевский, Толстой, Тургенев, Тютчев... Такие - на "заднике" - тоже нужны. Без них не бывает полноты картины и ощущается некоторый вакуум. А вакуум - всегда плохо. Так что - давайте почтим память забытой всеми писательницы. Она очень старалась. И ей жилось непросто...
А я, смею надеяться, свою миссию на сегодня тоже исполнил. До встречи на страницах цикла уже следующим месяцем!
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
ЗДЕСЬ - "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" ИЗБРАННОЕ. Краткий гид по каналу