Наследная квартира

Квартира досталась нам по наследству от двоюродной тётки. Старый фонд, высокие потолки, лепнина. И смехотворно низкая цена по нынешним временам. Агент едва переступил порог, сунул нам ключи и исчез, словно испарился в тусклом свете подъезда.

Первое, что мы заметили — тишина. Не обычная, бытовая, а гнетущая, густая, как вата. Она поглощала звук шагов, приглушала голоса. Даже за окном, выходящим во двор-колодец, не было слышно ни машин, ни детей.

Стены были оклеены душащими цветочными обоями, местами потемневшими от времени и сырости. В углу гостиной, за огромным старинным буфетом, они были особенно тёмными, почти чёрными, и на ощупь — ледяными и слегка влажными.

Переехали мы в субботу. В первую же ночь я проснулась от звука. Негромкого, но отчётливого. Как будто по деревянному полу кто-то медленно и методично перекатывал стеклянный шарик. *Тук... тук-тук... тук...* Звук шёл из гостиной.

Я разбудила мужа. Он, ворча, прошелся по квартире с фонарём телефона — ничего. «Показалось, — сказал он, — старый дом, скрипит». Но «скрипит» и «перекатывает шарик» — это разные вещи.

На следующую ночь история повторилась. Но теперь шарик не просто перекатывался. Он подкатился к самой нашей спальне и, казалось, ударился о щель под дверью. *Тук*. И тишина.

С тех пор это стало ритуалом. Каждую ночь, ровно в 3:04, раздавался этот звук. Он стал ближе, наглее. Мы перестали спать. Наши лица вытянулись, под глазами залегла тёмная усталость. Мы ссорились из-за пустяков, виня друг друга в том, что согласились на эту дурацкую сделку.

Однажды я не выдержала и, услышав ненавистный *тук*, резко распахнула дверь в гостиную, готовая кричать на кота или искать проклятый шарик. В комнате было пусто. И тихо. Но от окна тянулся мокрый след. Маленький, размером с детскую ступню. Он вёл к тому самому тёмному углу за буфетом.

Я подошла ближе. Холод от этого места пробирал до костей. И тут я поняла, что обои в том углу... не просто тёмные. На них проступал едва заметный узор. Я присмотрелась. Это не были цветы. Это были лица. Искажённые, полные ужаса, с открытыми в беззвучном крике ртами. Десятки лиц, вдавленные в штукатурку, как отпечатки.

Я отшатнулась и случайно задела буфет. Он с грохотом съехал с места, открыв стену полностью. И я увидела Её.

Она была невысокой, вся состояла из мокрой, спутанной шерсти тёмного цвета, стекавшей на пол словно вода. У неё не было лица, только длинная, бледная щель, из которой сочилась чёрная жижа. А у её ног, точнее, у того, что должно было быть ногами, лежал старый стеклянный глазок от куклы.

Она не двигалась. Она просто «смотрела» на меня этой щелью. И в голове у меня пронеслось не слово, а чувство, холодное и тягучее, как смола: *«Поиграй со мной... Мама ушла... Папа спит... Вечно спит... в стене»*.

Я не кричала. Не смогла. Я медленно, задом, вышла из комнаты, закрыла дверь и вернулась в постель. Муж спросил, в чём дело. Я сказала, что мне показалось.

Мы не уехали. Мы не можем. Потому что теперь, каждую ночь, в 3:04, раздаётся не только звук шарика. К нему добавляется тихий, мокрый шорох под дверью. И тоненький, едва слышный шёпот, который ползёт из-под плинтуса:

*«Мама... Папа... Выйдем поиграть?.. Мы так давно ждём... новую семью».*

А вчера муж, не глядя на меня, за завтраком спросил: «Тебе не кажется, что в гостиной стало на одну тень больше?» И я посмотрела на него и поняла, что он уже не совсем муж. Что-то в его глазах стало плоским, как у той стекляшки, что катается по полу. И он теперь тоже иногда, совсем по-детски, шаркает босыми ногами по паркету.

И я знаю, что скоро он перестанет отвечать на мои вопросы. А потом я услышу, как в стене нашей спальни, за тонким слоем штукатурки, кто-то начнёт тихо скрестись.