Она нашла её утром — в ванной, на раковине. Тюбик старый, с поцарапанным золотистым колпачком, будто пролежал в чьей-то сумочке десятки лет. Никаких надписей, только тёплый, выцветший оттенок красного — густой, как запёкшаяся кровь.
Катя подумала, что, может, мама оставила. Но мама умерла три месяца назад, и ванную с тех пор никто не трогал. Всё стояло так же: её расческа, флакон с почти пустыми духами, зеркало с паутиной трещин.
Она взяла помаду, повернула механизм — мягкий щелчок, лёгкий запах чего-то сладкого и едва прогорклого. И — странное чувство: будто кто-то смотрит из зеркала чуть внимательнее, чем раньше.
— Смешно, — сказала она себе и провела линию по губам.
Красный лёг идеально, ровно. Губы стали какими-то чужими — как у тех женщин на старых фотографиях, чьи взгляды никогда не совпадают с камерой.
Вечером на работе все заметили.
— Красиво, — сказал охранник.
— Подходит тебе, — добавила коллега.
И только в отражении витрины она заметила — помада стала темнее. Гораздо. Почти бордовая, будто кто-то подмешал туда чернил или крови.
Она стерла её дома, но губы остались яркими. Мыло, спирт — ничего не помогало.
А потом — звонок.
Старый городской номер, хотя телефон давно отключён.
— Ты нашла, — прошептал женский голос. — Верни.
Катя выронила трубку.
Ночью снилось лицо матери — губы размазаны тем же цветом. Из трещин зеркала капала алая жидкость, как из открытой раны.
Наутро помада снова лежала на раковине. Только теперь крышка была открыта, а на зеркале — отпечаток губ. Чуть неровный, как у человека, который улыбнулся перед смертью.
Катя выбросила тюбик в мусорное ведро у дома. Но ночью проснулась от того, что кто-то стучит в окно снаружи — тихо, настойчиво. На стекле виднелись следы… не пальцев — губ.
На следующий день её не было на работе. Соседка видела, как Катя вечером вышла из квартиры в старом пальто матери.
Губы — ярко-красные.
Слишком яркие.
А в её ванной, на раковине, снова лежала та же помада — открытая, с влажным, свежим блеском.
Будто только что ею кто-то накрасился.