Сорок лет назад, 19 ноября 1985 года состоялась встреча Михаила Горбачёва и Рональда Рейгана в Женеве. Она стала первой в череде советско-американских саммитов по разоружению в период перестройки.
Впрочем, это была не просто встреча, а столкновение двух метафизических вселенных, воплотившихся в плоть двух пожилых, улыбчивых, невероятно опасных друг для друга мужчин.
Женева, 1985. Не удар — хирургический надрез на теле Холодной войны. И Горбачёв, и Рейган понимали: прежняя система, зиждившаяся на тотальном страхе взаимного уничтожения, себя исчерпала. Она была подобна старому, проржавевшему замку, который уже не охранял сокровищницу, а лишь мешал войти в неё новым хозяевам.
Рейган, этот голливудский пророк «империи зла», приехал не договариваться. Он приехал демонстрировать новую реальность — реальность «звёздных войн», технологического прорыва, за которой стояла простая мысль: Америка больше не хочет сдерживания. Она хочет победы. Его улыбка была оружием. Его рукопожатие — не жест мира, а проверка на прочность нового советского лидера, этого незнакомца с пьянящим пятном на лбу и странными речами о «перестройке».
Горбачёв, в свою очередь, прибыл не капитулировать. Он, единственный из политбюро, считывал диагноз: Советский Союз тяжело болен. Болезнь называлась экономический и идеологический склероз. И он, как хирург-новатор, искал не войну, а способ провести рискованную операцию без смертельного исхода. Женева для него была попыткой найти общий язык не с Рейганом-ястребом, а с Америкой-партнёром, дабы высвободить ресурсы для внутренней революции.
Был ли это удар по СССР? Нет. Это был момент истины. Ударом была сама эта обнажившаяся правда: две сверхдержавы подошли к той черте, где прежние правила игры вели в тупик. Рейган своим напором и программой СОИ показал, что Запад готов к новой, неподъёмной для СССР гонке. Горбачёв своей готовностью к диалогу показал, что СССР не готов к ней.
Их встреча не нанесла рану. Она вскрыла нарыв. Она продемонстрировала, что Советскому Союзу предстоит не внешняя битва, а внутренняя, куда более страшная — битва с самим собой, со своими мифами, своей неэффективностью, своим выдохшимся утопизмом. Женева была не поражением. Она была первым актом грандиозной драмы, финалом которой стал не ядерный апокалипсис, а тихий распад красной империи. Это был не удар меча, а тихий щелчок — щелчок открывшейся двери в новую, непредсказуемую эпоху, в которой у СССР не оказалось билета.