Все началось, как и все катастрофы в моей жизни, с женщины. Звали ее Алина. Она была из тех девушек, что цитируют Бродского, разбираются в авангардной живописи и пьют вино не потому что «весело и вкусно», а потому что у него «интересный минеральный профиль». А я? Я в последний раз держал в руках книгу, когда подпирал ею шатающийся стол. На первом свидании, в пафосном кафе, где меню было тоньше моего кошелька, разговор зашел о хобби.
— Я увлекаюсь фехтованием, — сказала Алина, изящно взмахнув вилкой, словно рапирой.
— А еще немного играю на арфе. А ты?
Мой мозг судорожно перебирал варианты. «Лежу на диване в позе морской звезды»? «Могу съесть пиццу за две минуты сорок секунд»? «Коллекционирую мемы с котами»? Все это звучало не очень. Взгляд мой упал на афишу, приклеенную к фонарному столбу за окном. «Гастроли Мариинского театра. Кармен». И тут меня осенило. Мой рот открылся раньше, чем мозг успел наложить вето.
— Я? — сказал я нарочито скромным тоном.
— Ну… так, по мелочи. Раньше серьезно занимался оперным пением. Я баритон.
Алина едва не выронила свою артистичную вилку. Ее глаза засияли.
— Серьезно? Опера? Это же невероятно! Какая у тебя любимая ария?
«Ария»… Я знал это слово. Это вроде песни, только очень громко и на итальянском.
— Ох, их так много, — туманно ответил я, делая вид, что выбираю.
— Но, пожалуй, «Ларго аль Фактотум». Классика. Название я подсмотрел в какой-то рекламе пасты. Сработало. Вечер прошел на ура. Я был загадочным, утонченным «баритoно». Первый тревожный звоночек прозвенел через неделю, когда Алина позвала меня в караоке с друзьями.
— Спой нам что-нибудь! — радостно воскликнула она. Я похолодел.
— Алина, дорогая, — начал я трагическим шепотом, приложив руку к горлу.
— Мой голос — мой инструмент. Я не могу рисковать им в прокуренном помещении под дешевую фонограмму. Это требует подготовки, акустики, распевки…
Друзья понимающе закивали. Алина посмотрела на меня с обожанием. Я выдохнул. Пронесло. С тех пор я постоянно носил с собой шарф (даже в июле), пил только теплую воду и периодически покупал леденцы для горла, демонстративно их рассасывая. Следующим этапом ада стало знакомство с ее родителями. Ее отец, солидный мужчина по имени Игорь Матвеевич, оказался страстным меломаном. У него была коллекция пластинок, занимавшая целую стену.
— Алексей! — прогремел он, стискивая мою руку.
— Алина сказала, вы наш, музыкальный человек! Баритон, а? Это мощно! Хворостовский! Гмыря! А ну-ка, что скажете про интерпретацию арии Риголетто в исполнении Тито Гобби?
Я стоял посреди гостиной, окруженный портретами бородатых мужчин в париках, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Я начал нести какую-то возвышенную чушь о «глубине эмоционального надрыва» и «невероятном пианиссимо, которое рвет душу». Игорь Матвеевич слушал, уважительно кивая. Кажется, если говорить достаточно умных слов, люди сами достроят за тебя смысл. Но ложь, как снежный ком, катилась с горы, набирая массу. И вот она достигла размеров лавины. Игорь Матвеевич отмечал юбилей. 55 лет. Грандиозный банкет в загородном ресторане, сто гостей, живая музыка. Меня, разумеется, посадили за главный стол как «почти члена семьи». Вечер шел своим чередом. Ведущий провел пару дурацких конкурсов, гости произносили тосты. Я расслабился. Думал, худшее позади. И тут ведущий, улыбаясь во все тридцать два зуба, объявил:
— А сейчас — сюрприз для нашего юбиляра! Творческий подарок от будущего зятя! На сцене — лауреат несуществующих конкурсов, обладатель бархатного баритона
— Алексей!
Заиграл рояль. Пианист, видимо, получивший ЦУ от Игоря Матвеевича, начал наигрывать то самое «Ларго аль Фактотум». То самое, из рекламы пасты. Алина захлопала в ладоши, глядя на меня глазами, полными слез счастья. Игорь Матвеевич гордо приосанился. Сто пятьдесят пар глаз уставились на меня. Бежать было некуда. Пот градом катился по спине. Я подошел к микрофону на ватных ногах. В голове была одна мысль: «Это конец». Я набрал полную грудь воздуха и открыл рот. Из динамиков полился звук, который можно описать как скрежет несмазанной дверной петли, смешанный с криком умирающего моржа. Это не было даже пением. Это был вопль отчаяния, облеченный в псевдоитальянские звуки, которые я помнил из той рекламы.
«Ля-я-я-я ра-а-анна, ква-а-аль ля-те-е-е!» — ревел я, отчаянно жестикулируя.
Пианист замер, его пальцы повисли над клавишами. Гости застыли с вилками на полпути ко рту. В глазах Алины отразился весь спектр эмоций — от недоумения до чистого ужаса. Лицо Игоря Матвеевича из горделивого превратилось в багровое. Я понимал, что останавливаться уже нельзя. Это как в плохом фильме — надо идти до конца. Я дошел до кульминации. До знаменитого «Фигаро! Фигаро! Фигаро!». Мой «Фигаро» прозвучал так, будто в подвале ресторана одновременно пытали трех котов. На последнем, самом высоком (для меня) «ФИ-ГА-РО-О-О!», звякнул и треснул бокал для шампанского на столе у какой-то пожилой дамы.
Наступила мертвая тишина. Я тяжело дышал в микрофон. Потом опустил его и, по какой-то необъяснимой причине, сделал поклон. И в этой оглушительной тишине раздался смех. Это была Алина. Она сначала хихикнула, потом засмеялась в голос, утирая слезы, текущие по щекам. Глядя на нее, фыркнул ее отец. Потом засмеялся кто-то еще. Через минуту весь зал хохотал. Они смеялись не зло, а как-то… освобождено. Словно я своим ужасным воплем разрушил всю эту пафосную атмосферу. Игорь Матвеевич подошел, похлопал меня по плечу и, еле сдерживая смех, сказал:
— Ну, зятек… Голоса у тебя нет. Но характер — железный! За это и выпьем!
С Алиной мы, кстати, до сих пор вместе. Правда, теперь на каждом семейном празднике меня просят «спеть на бис». А я и не против. Ведь лучше быть честным шутом, чем фальшивым баритоном.