Дверь захлопнулась с таким звуком, будто рухнул весь их хрупкий мирок. Максим медленно разжал пальцы, в которых зажата была связка ключей от чужой уже квартиры, и обернулся. За его спиной стояла Катя, прижимая к груди спящую трехлетнюю Софийку, а рядом, сжимая в руке клетку с хомяком Панасоником, вытаращив глаза, стоял семилетний Артем. У ног валялись три чемодана, два пакета с самым необходимым и коробка с кастрюлями.
«Всё?» — тихо спросила Катя. Её голос дрожал.
«Всё, — Максим провел рукой по лицу. — Хозяин сказал, к шести вечера чтобы ни души. Он новые замки ставит».
Они молча постояли на холодной подъездной площадке. Пахло пылью и чужими жизнями.
«Пап, а куда мы теперь пойдем?» — прошептал Артем, отпуская ручку клетки.
Максим посмотрел на жену, на детей, на это жалкое рухлядь, олицетворявшее их десятилетнюю совместную жизнь, и почувствовал, как по спине разливается ледяной пот. Работа ушла, долги росли, аванс за квартиру внести было нечем. Тупик.
«Придется… к маме», — выдавил он, глядя куда-то в сторону запыленного окна.
Катя ничего не сказала. Она только плотнее прижала к себе дочь. Её молчание было красноречивее любой истерики.
Максим достал телефон. Палец дрожал, когда он искал в контактах номер «Мама».
«Алло?» — голос матери прозвучал как всегда, немного устало.
«Мам… — Максим сглотнул ком в горле. — Мам, у нас… небольшая проблема. Нас выселили. Из квартиры».
На том конце провода повисло молчание.
«Мы… мы не надолго. Неделю, максимум две. Я найду варианты, я уже… Мам, мы просто переночевать. С детьми. Можно?» — он говорил быстро, сбивчиво, чувствуя, как горит лицо.
Ещё одно молчание. Затем вздох.
«Вещи много?» — сухо спросила мать.
«Не очень. Три чемодана».
«Ладно. Приезжайте. Только, Максим, ты же понимаешь… у меня две комнаты».
«Я понимаю, мам. Спасибо. Огромное спасибо».
Он опустил телефон, не в силах смотреть в глаза жене. «Поехали», — только и сказал он, хватая самые тяжелые чемоданы.
Мать открыла им дверь. Она стояла на пороге своей хрущевки в потертом халате, с лицом, на котором смешались жалость, укор и усталость.
«Проходите, раз уж так получилось», — сказала она, пропуская внутрь Катю с Софийкой на руках.
Квартира пахла ладаном и тмином, как в детстве Максима. Теснота была удушающей.
«Жить будете в моей комнате, я на кухне на раскладушке, — сразу начала распоряжаться мать. — Детей можно в большой комнате, на диване. Игрушки, чтобы не раскидывали. У меня порядок».
Артем, неся клетку с хомяком, задел ногой пуфик.
«Осторожнее!» — взвизгнула бабушка. — «Это бабушкин пуфик, его еще моя мать шила!»
Мальчик съежился и прижался к ноге отца.
Вечером, уложив детей, они сидели на стареньком кожаном диване в гостиной. Мать принесла чай.
«Так, — она села напротив, строго глядя на сына. — И как долго это продлится?»
«Мама, я сказал, неделю-две…»
«Неделю-две! — фыркнула она. — А работу ты тоже за неделю найдешь? С ипотекой за месяц разделаешься?» Она смерила взглядом Катю. «Может, тебе надо было не в декрете сидеть, а тоже подрабатывать?»
Катя побледнела и опустила глаза.
«Мам, хватит!» — Максим встал, сжимая кружку. — «Мы не для того сюда приехали, чтобы ты нас читала».
«А для чего? Для бесплатного ночлега? Так я что-то не помню, чтобы вы ко мне с визитами часто наведывались! Только когда припекло!»
Максим посмотрел на занавески в цветочек, которые висели здесь ещё с его школьных времен, на старый телевизор, на фотографию отца на тумбочке. Он чувствовал себя не взрослым тридцатипятилетним мужчиной, а провинившимся подростком. Он привёл свою семью в логово, где правили бал его детские комплексы и вечное недовольство матери.
В дверь комнаты просунулась испуганная физиономия Артема.
«Папа, я пить хочу», — прошептал он.
«Иди, сынок, на кухне стакан стоит», — сказала бабушка, и её голос на мгновение смягчился.
Пока Артем крался на кухню, в квартире повисла тягостная пауза. Максим поймал на себе взгляд жены. В её глазах он прочитал не упрек, а усталую боль и понимание. Понимание того, что их корабль потерпел крушение, и теперь они, промокшие и обессиленные, выброшены на недобрый, чужой берег.
Он подошел к окну и посмотрел на освещенные окна соседних домов. За каждым из них — своя жизнь, свои проблемы. А здесь, в этой тесной, пропахшей прошлым квартире, начался новый, самый унизительный и сложный этап их жизни. И он сам, добровольно, привел сюда своих детей и жену. Просто потому, что другого выхода не увидел.