Курьер позвонил в дверь как раз в тот момент, когда я собиралась выходить на работу. Я уже надела пальто и думала не открывать, но звонок повторился — настойчивый, требовательный.
— Кто там? — крикнула я через дверь.
— Посылка для Марины Сергеевны Лебедевой.
Я открыла. Молодой парень в синей куртке протянул мне планшет для подписи и небольшую коробку, обклеенную скотчем.
— Распишитесь здесь. И здесь.
— А от кого посылка?
Он пожал плечами.
— Без отправителя. Оплачено наличными на почте. Вам же адрес верно указали?
— Верно, — я машинально расписалась и взяла коробку.
Курьер убежал, а я осталась стоять в прихожей с этой странной посылкой в руках. Ничего я не заказывала. День рождения у меня через полгода. Да и кто бы стал присылать подарки анонимно?
На работу я, конечно, опоздала. Позвонила начальнице, соврала про внезапную мигрень, и вернулась на кухню. Коробка стояла на столе и словно смотрела на меня укоризненно.
Разрезала скотч ножницами. Внутри лежала газета — для защиты содержимого, видимо. Развернула ее и замерла. Это была старая районная газета, пожелтевшая от времени. На первой странице красовалась дата — июнь тысяча девятьсот девяносто восьмого года.
Под газетой обнаружилась фотография в деревянной рамке. Я вытащила ее, и сердце ухнуло вниз. На снимке стояли двое — я, совсем молодая, с длинными волосами до пояса, и Виталик. Мы обнимались и смеялись. Помню этот день. Мы ездили на озеро, жарили шашлыки. Фотографировала нас Ленка, моя лучшая подруга.
Я перевернула рамку. Сзади карандашом была нацарапана надпись: «Марина и Виталик. Июнь девяносто восьмого. Навсегда вместе».
Дрожащими руками я полезла дальше в коробку. Там лежали письма — целая пачка, перевязанная выцветшей ленточкой. Я узнала почерк сразу. Витькины письма. Те самые, что он писал мне, когда служил в армии. Я была уверена, что выбросила их много лет назад.
Под письмами нашлась кассета. Обычная аудиокассета, на которой маркером было выведено: «Для Маришки. Слушать, когда грустно».
Последней на дне коробки лежала школьная тетрадь в клетку. Я открыла ее наугад и увидела свой юношеский почерк, неровный, с завитушками. Это был мой дневник. Боже, я думала, он потерялся при одном из переездов.
Телефон зазвонил, выдернув меня из оцепенения. Звонила дочка, Настя.
— Мам, ты как? Начальница сказала, что ты заболела.
— Все нормально, Настюш. Просто голова разболелась.
— Может, приехать? Я сейчас рядом буду, у меня перерыв.
— Не надо, я правда нормально.
— Мам, у тебя голос странный. Что-то случилось?
Настя всегда чувствовала, когда я вру. Даже по телефону.
— Приезжай, — сдалась я.
Она примчалась через двадцать минут. Ворвалась в квартиру, сбросила куртку прямо на пол и влетела на кухню.
— Что случилось? Ты вся бледная. Это папа опять? Я говорила, что надо...
Она осеклась, увидев на столе фотографию. Взяла ее в руки, присмотрелась.
— Это ты? Ничего себе, какая молодая. А это кто рядом?
— Виталий, — ответила я тихо.
— Виталий? — Настя нахмурилась. — Не припоминаю, чтобы ты про такого рассказывала.
— Это было очень давно. До твоего отца.
Дочка опустилась на стул напротив меня и пододвинула к себе коробку.
— И кто это все прислал?
— Не знаю. Без отправителя.
Она достала пачку писем, аккуратно развязала ленточку и вытащила одно наугад.
— Можно прочитать?
Я кивнула. Настя пробежала глазами по строчкам и присвистнула.
— Мам, да он же в тебя был влюблен по уши! Послушай: «Маришка моя, я считаю дни до дембеля. Представляю, как приеду, как обниму тебя, как мы пойдем гулять к нашему озеру. Ты только жди меня, ладно? Я без тебя просто с ума схожу тут». — Она подняла на меня глаза. — Романтично. И что с ним стало?
— Не знаю, — я отвела взгляд. — Мы расстались.
— Почему?
— Настя, это было так давно...
— Ну мам, ну расскажи! Мне интересно же. Ты никогда про свою молодость не рассказываешь. Все только «встретила твоего отца, вышла замуж, родила тебя». А до этого что было?
Я посмотрела на коробку, на письма, на фотографию. На свое молодое счастливое лицо.
— До этого был Виталик.
— И?
— И мы хотели пожениться. Он ушел в армию, обещал вернуться и сразу расписаться. Писал каждую неделю. А я ждала.
— Но что-то пошло не так, — подсказала Настя.
— Его мать пришла ко мне. Через полгода после того, как он ушел служить. Принесла гостинцев, села на кухне, как сейчас ты сидишь, и сказала: «Маришенька, давай начистоту. Ты же понимаешь, что Виталик с тобой из жалости встречался?»
— Что?! — возмутилась дочка.
— Вот и я так же отреагировала. А она продолжает: «Ну посмотри на себя. Ты же простая девчонка из рабочей семьи. Отец алкоголик, мать на двух работах вкалывает. А Виталик у меня способный, в институт поступит, человеком станет. Ему девушка нужна под стать, понимаешь?»
— И ты поверила? — Настя смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Не сразу. Но она так убедительно говорила. Рассказала, что Виталик еще до армии с одногруппницей встречался, из хорошей семьи девушка, умница, красавица. Просто они поссорились временно, а как он вернется — помирятся. А я так, баловство.
— Мам, ну это же чушь собачья!
— Мне было девятнадцать, Настюша. Я и так комплексовала из-за семьи. Отец действительно пил, мы в коммуналке жили. А Виталькина мать — учительница, отец — инженер, квартира трехкомнатная. Я всегда чувствовала себя рядом с ними не в своей тарелке.
Настя схватила еще одно письмо, открыла его.
— А письма? Он же писал, что любит!
— Я перестала отвечать. Сначала написала одно письмо, холодное такое, мол, давай расстанемся, я встретила другого. А потом вообще писать перестала. Он звонил домой несколько раз, но я к телефону не подходила. Мать мне трубку передавала, а я качала головой.
— И он сдался?
— Через три месяца письма прекратились. А когда он дембельнулся, я уже с твоим отцом встречалась.
Настя откинулась на спинку стула и задумчиво смотрела в окно.
— Грустная история. И кто же тебе это все прислал? Его мать?
— Вряд ли. Она умерла лет десять назад, я случайно узнала.
— Сам Виталий?
Я пожала плечами. Мысль об этом уже приходила мне в голову, но казалась абсурдной.
— Зачем ему?
— Ну, может, захотел напомнить о себе. Или простить тебя. Или чтобы ты знала правду.
— Какую правду?
Настя снова взяла фотографию, всматриваясь в лица.
— Мам, посмотри на него. На то, как он на тебя смотрит. Разве это взгляд человека, который встречается с кем-то из жалости?
Я взяла фотографию. Виталик на снимке обнимал меня и смотрел так, словно я была для него целым миром. А я помнила этот день, помнила, как он шептал на ухо всякие глупости, от которых я краснела и смеялась.
— Мам, а давай найдем его?
— Зачем?
— Ну как зачем! Узнать, кто посылку отправил. Да и вообще, может, он хочет с тобой поговорить.
— Настя, прошло больше двадцати пяти лет.
— Ну и что? Разве у истории есть срок давности?
Она уже достала телефон и что-то искала.
— Фамилия какая была?
— Соколов. Виталий Соколов.
— Город наш?
— Ну да, мы же здесь выросли оба.
Настя несколько минут листала экран, потом победно воскликнула:
— Есть! Виталий Соколов, пятьдесят лет, работает на заводе инженером. Живет на Комсомольской. Это он?
Я посмотрела на фотографию в профиле. Мужчина лет пятидесяти, с проседью в волосах, в очках. Черты лица изменились, но глаза остались те же.
— Он.
— Так, пишу ему сообщение.
— Настя, не надо!
Но она уже строчила что-то, сосредоточенно кусая губу.
— Написала. Теперь ждем.
— Что ты ему написала?
— Что ты получила посылку и хочешь знать, кто ее отправил. И оставила твой номер телефона.
Я схватилась за голову.
— Господи, Настя, зачем?
— Мам, перестань. Если это он — нужно поговорить. Если не он — он просто скажет, что не при делах.
Мы просидели на кухне еще час, болтая ни о чем. Настя листала мой старый дневник и хихикала над записями, а я перебирала письма, и с каждым прочитанным письмом на душе становилось все тяжелее.
Как же я могла поверить его матери? Как могла променять это — настоящее, живое — на спокойную размеренную жизнь с Настиным отцом, с которым мы через десять лет развелись, потому что поняли, что никогда друг друга по-настоящему и не любили?
Телефон зазвонил поздно вечером. Настя уже уехала домой, а я сидела на диване с кассетой в руках и думала, где бы раздобыть магнитофон, чтобы послушать ее.
Номер был незнакомый.
— Алло?
— Марина? — голос был хриплым, но я узнала его сразу.
— Виталик?
— Привет. Твоя дочь написала.
— Извини, она без спроса...
— Ничего. Я рад, что написала. Я сам хотел позвонить, но не решался.
— Это ты прислал посылку?
Он помолчал.
— Да. Прости, если напугал. Просто я уезжаю. Надолго. На Дальний Восток, повышение предложили. И подумал — а ведь у меня до сих пор твои вещи лежат. Фотография, письма твои ответные, дневник, который ты у меня забыла, когда в гости приходила.
— Я думала, что выбросила все это.
— А я хранил. Дурак, да? Столько лет прошло, а я все хранил.
— Зачем?
Он снова помолчал, и я слышала, как он тяжело дышит.
— Потому что это было самое счастливое время в моей жизни. И я все думал — а вдруг ты однажды вспомнишь и захочешь вернуть эти вещи.
— Виталь...
— Подожди, дай сказать. Я потом узнал, что тебе моя мать сказала. От Ленки узнал, твоей подруги. Случайно встретились, разговорились. Она мне и рассказала. Я хотел найти тебя тогда, объясниться, но Ленка сказала, что ты уже замужем и счастлива. Я решил не лезть.
— Я не была счастлива.
— Знаю. Я следил за твоей жизнью. Издалека, конечно. Общих знакомых расспрашивал. Слышал, что ты развелась. Слышал, что одна дочку растила. Хотел подойти много раз, но боялся. Думал, ты меня ненавидишь за то, что я не приехал сразу после армии, не стал разбираться, что случилось.
— Я не ненавижу. Я вообще ничего не чувствую. Слишком много времени прошло.
— Понимаю. Я просто хотел, чтобы ты знала правду. Что я тебя любил. По-настоящему. И не из жалости. Ты была самой лучшей, что со мной случалась. И если бы можно было вернуть время...
Голос его сорвался, и я услышала, что он плачет. Мужчина пятидесяти лет плачет в трубку из-за истории двадцатипятилетней давности.
— Виталь, не надо. Все прошло. У тебя есть семья?
— Была. Развелись пять лет назад. Дети взрослые, живут своей жизнью. А у тебя?
— Дочка Настя. Та самая, что тебе написала. Хорошая девочка.
— Похожа на тебя?
— Говорят, да.
Мы помолчали. За окном шумел дождь, и капли барабанили по подоконнику.
— Марина, я понимаю, что уже поздно что-то менять. Но, может, увидимся? Перед отъездом? Просто попрощаемся по-человечески?
Я посмотрела на коробку с вещами, на фотографию, где мы были молодыми и счастливыми.
— Давай встретимся. У озера, на том самом месте, где нас фотографировали.
— Завтра? В два часа?
— Хорошо.
Когда я положила трубку, то заплакала. Впервые за много лет плакала так, что не могла остановиться. Плакала о потерянном времени, о глупости, о жизни, которая могла бы сложиться по-другому.
Утром я встала рано, долго выбирала, что надеть, и это было глупо — ведь мне уже пятьдесят, и какая разница, что на мне надето? Но все равно перемерила полгардероба.
Настя прислала сообщение: «Ну как? Созвонились?»
Я ответила: «Да. Встречаемся сегодня».
Она прислала кучу восклицательных знаков и сердечек, и это меня немного успокоило.
К озеру я приехала на такси, чтобы не думать о пробках и парковке. Виталий уже стоял у старой ивы, той самой, около которой нас фотографировали в девяносто восьмом.
Он повернулся на звук шагов, и мы замерли, глядя друг на друга. Он постарел, но в глазах все так же читалась та же доброта и мягкость, что и раньше.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Мы неловко обнялись, и я почувствовала, как сердце забилось чаще.
— Ты совсем не изменилась, — сказал он.
— Врать нехорошо, — улыбнулась я. — Я старая уже.
— Нет. Ты все та же. Красивая.
Мы шли вдоль берега, говорили обо всем и ни о чем. О работе, о детях, о жизни. И постепенно неловкость ушла, и стало легко, как раньше. Как будто и не было этих двадцати пяти лет.
— Знаешь, — сказала я, когда мы остановились у воды, — я всю жизнь жалела о том дне, когда поверила твоей матери. Это было самой большой глупостью в моей жизни.
— А я жалел, что не приехал сразу, не разобрался. Наверное, мы оба виноваты.
— Наверное.
Он взял меня за руку.
— Марина, я знаю, что просить о чем-то поздно. Но, может, у нас еще есть шанс? Я задержу отъезд. Или ты могла бы поехать со мной. Я понимаю, что это безумие, но...
Я посмотрела на наши сплетенные руки. Его ладонь была теплой и родной.
— Я не знаю, Виталь. Это так странно — начинать все сначала в нашем возрасте.
— Не сначала. Продолжить то, что не закончили тогда.
И я вдруг поняла, что он прав. Что между нами так ничего и не закончилось. Просто прервалось. И теперь, спустя столько лет, судьба дала нам второй шанс.
— Хорошо, — сказала я. — Давай попробуем.
Он улыбнулся так широко, что я увидела того молодого Виталика с фотографии.
— Правда?
— Правда.
Мы стояли у озера, держась за руки, и впервые за много лет я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Иногда посылки без имени отправителя приносят не только вещи из прошлого, но и возможность вернуть то, что казалось безвозвратно утерянным.