Он давил землянки с хода, разворачивался на блиндажах, таранил преграды. Пушка и пулемет всё это время были тоже заняты только одним: истреблением. Он вытерся рукавом, но кровь сейчас же снова выступила. Еще раз вытерся, и кровь снова обильно умыла его лицо...
Крайне интересный рассказ танкиста, он будет ярким маркером для понимания современной молодёжи, играющих в "танчики" по сети интернета. Жизнь и Родина одна, равно как и гибель ради жизни за Родину - один раз, осмысленно, навсегда!
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 30 августа 1944 г., среда:
Танкисты за Вислой
На плацдарме за Вислой, в старом яблоневом саду я нашел толстую тетрадь в
коричневом клеенчатом переплете. В ней не было ни начала ни конца. Я перелистал её страница за страницей — передо мной был дневник советского офицера-танкиста. Фамилия автора осталась мне, к сожалению, неизвестной. После некоторой литературной обработки я публикую сейчас последние страницы дневника, посвященные нашему августовскому наступлению за Вислой.
«...10 августа. Получили долгожданную задачу — в составе танковой колонны прорваться в глубокий тыл врага. Трудно. Опасно. Война всё больше и больше
возвышает меня над мелочами жизни, над всем тем, что составляет ее скуку, серость, бедность. Романтика? Нет, это чувство человека, предельно осознавшего, что надо пройти по жизни так, чтоб не пришлось на склоне лет жалеть ни об одном прожитом дне. Что сулит мне предстоящее дело? Я буду убивать немцев. Я промчусь по освобожденной земле и одним из первых увижу, как она освещается и обогревается солнцем нашей победы. Я увижу
освобожденных нами людей в тот момент, когда они сделают первый свободный вздох, впервые улыбнутся.
Наша машина заправлена горючим и боеприпасами полностью Все агрегаты проверены и на ходу и стрельбой. Тёмно-оливковый, с полуопущенной пушкой стоит танк в глубине опушки леса, тихий и холодный. Свежий ветерок входит и уходит в открытые люки. Вася Миловидов обновляет на лобовой броне ободранную осколком опознавательную эмблему нашего соединения — красное сердце. Саша Суворов, Ваня Голубев освобождают танк от всего
лишнего. Я в сотый раз изучаю маршрут предстоящего рейда и стараюсь предугадать наибольшее количество неожиданностей и трудностей. Вечереет. Раскинув на траве палатку, ужинаем при свете ярких августовских звезд. Млечный путь, сияющий и заманчивый, раскинулся над нами. О предстоящей работе, как водится, говорим мало. Засыпаем на прохладном и душистом лесном воздухе.
11 августа. Весь день томились в ожидании сигнала атаки. Только к вечеру вышли на исходные позиции, в узкую выжженную огнем лощину. Задача резко изменилась: будем прогрызать оборону. Предстоит тяжкая, черновая работа. Потемнело. Взошел ущербный месяц. В назначенный час саперы куском железа постучали о броню. Механик Саша Суворов сейчас же выскочил из танка. Немцы били по лощине из минометов. Осколки почти беспрестанно жужжали в воздухе. До переднего края далеко, еще метров пятьсот, но всё это расстояние саперам пришлось проползти на брюхе, примечая каждый изгиб дороги, мостик, бревенчатый настил, обход трясины, опасные для танка и удобные для вражеских пушек места. Пока саперы проделывали проходы в минных полях врага, Суворов нанизывал куски бинта на деревянные колышки и через определенные промежутки вбивал их в землю, обозначая «Уральцу» путь. На исходные позиции он вернулся только к рассвету.
С восходом солнца Вася Миловидов принял из штаба радиограмму: «Уральцу» немедленно выдвинуться на передний край, встретить и уничтожить три вражеских танка с десантом, идущие в контратаку. Низкие лучи только что рожденного солнца щедро заструились сквозь ледяную прозрачность триплекса смотровых щелей. Тесная, до предела сжатая внутренность танка, каждый его черный уголок, заполненный патронами, снарядами или приборами, был залит причудливым, оранжево-зеленоватым искрящимся светом.
— Ну, братцы, солнышко нас благословляет! — проговорил Вася Миловидов.
Суворов нажал стартер. Мотор покорно взревел, и танк, тяжело покачиваясь, полез на высоту, по тому самому пути, который ночью на собственном брюхе проделал Суворов. Не доходя немного до вершины, остановился в складке дороги. По опушке реденького соснового леса, на самой высокой для KB дистанции, двигался тяжелый с характерным длинным хоботом орудия танк. Два «фердинанда» сопровождали «тигр». Боясь, что артиллеристы перехватят у нас такую крупную добычу, я торопливо поставил нужный прицел, приказал Голубеву зарядить осколочным и, не отрываясь от окуляра, нажал ногой спусковую педаль пушки. Выстрел. Бесшумно и верно сработал механизм отдачи. Башня наполнилась едким горячим дымом. И с этих пор уже до конца боя не выветривался в танке горький дух войны. Снаряд разорвался со знаком минус — недолет. Я прибавил прицел, выстрелил. Десантная пехота шарахнулась с брони «тигра» в придорожные канавы. Голубев сменил осколочный полкалиберным. Специальный снаряд с грибообразной двойной головкой, не разорвавшись и не поднимая пыли на земле, бесследно пропал в туловище вражеского танка — вернейший признак прямого попадания. Я послал еще два специальных снаряда, потом начал стрелять обыкновенными — бронебойно-зажигательными. Наша артиллерия в свою очередь обрушила огонь на район сосредоточения вражеских машин. «Титр» густо и черно задымил, «фердинанды» тем временем сосредоточили весь свой огонь на «Уральце». Суворов беспрестанно менял позицию, чтобы не дать возможности немцам пристреляться по нас. Часто он вовсе скрывался за гребнем высоты и появлялся уже в другом месте и всегда под-таким углом, чтоб снаряд даже при прямом попадании срикошетил о броню КВ. И вот снаряд, один из тех, какие имеют способность прилипать к броне, навесно упал на площадку, прикрывающую моторную часть, и ярко загорелся, заливая пламенем воздуховсасывающую решетку и проникая в маслянистый кожух мотора. Катастрофа, казалось, неминуема. Суворов молниеносно, инстинктивно предотвращая гибель, включил мотор и дал ему огромное число, до двух тысяч в минуту, оборотов. Мощный вентилятор сбил пламя на корму, где оно в скорости и замерло без пищи.
Пока Саша спасал танк, я стрелял, не переставая. Один «фердинанд» загорелся.
Другой тоже вспыхнул, подожженный, наверное, экипажем Косолапова, нашим соседом справа. Контратака отбита. Теперь мы хозяева на поле боя. Командование передало нам по радио приказ: во главе пехоты атаковать вражеские позиции. «Уралец» выдвинулся из укрытия, пошел на минное поле, в проход, обозначенный белоснежными бинтами. Пехота, прикрываясь нашей броней, побежала следом. Разрывные пули с резкими, как щелканье пастушьего кнута, хлопками, ударялись о броню. С воем и визгом проносились болванки. Один снаряд, когда танк шел полным ходом, угодил в защитную маску орудия. Удар был силен, но танк пошел дальше. Суворов резко менял курс, пропуская вражеские снаряды то влево от себя, то вправо. И я всегда вовремя успевал довернуть в нужную сторону орудие, ибо по характеру, по искусству вождения Саши знал, где и как он поведет танк. Пушка, спаренная с пулеметом, не умолкала ни на секунду. Заряжающий Голубев, голый до пояса, был мокрый, будто выкупанный в черной воде. Пот ручьями струился по его закопченному лицу. Пороховая гарь заполняла башню. Проскочив минное поле, резко отвернули вправо, открывая простор нашей пехоте. Бойцы рассыпались по выжженному бурьянному полю и, действуя уже каждый за себя гранатой и штыком, бросились во вражеские траншеи. «Уралец», маневрируя огнем пушки и пулемета, прикрывал рукопашную схватку. Солнце уже склонялось к западу в черные дождевые тучи. И это осталось бы, наверное, незамеченным нами, как и
весь длинный августовский день, если бы закатные лучи не начали слепить зеркальных перископов.
По радио поступил новый приказ: прикрыть броней и провести на отвоеванный рубеж подкрепление. Вернулись за пехотой. Трижды вперед и назад проделали этот короткий путь, где тысячу раз можно было погибнуть. Всегда что-нибудь во-время спасало, — то броня выдерживала страшные удары, то пожар затихал в самом зародыше, то Суворов ставил танк облически и снаряд рикошетил, то машина проскакивала на полном ходу такое место дороги, где через секунду появлялся огромный котлован. Смеркалось. Окончив работу с пехотой, вернулись в исходное положение, в складку между холмами. Саша Суворов включил свет в плафоны, похлопал черной рукой горячее орудие, подмигнул:
— Вроде ничего машинка, а?
Лицо его, закопченное, маслянисто-черное, стало прекрасным от гордой и радостной улыбки. Тихоня и труженик, сержант Вася Миловидов угрюмо и молча сидел в своем углу, глухой и слепой ко всему, что не касалось его радиоаппарата. Голубев возился на дне танка, сортируя кассеты, пустые закладывая поглубже вниз, а со снарядами — повыше, поближе к орудию. Темнота сгустилась. Месяц бесследно пропал в тучах. Дождь лил, не переставая. Воронки до краев наполнились черной водой. Суворов заснул в удобном кресле механика в то же мгновение, как перестал шевелиться. Голубев и я растянулись на дне танка на железных ледяных кассетах. Один Миловидов бодрствовал у радиоаппарата. Спали мало.
13 августа. Ночью с командного пункта поступил новый приказ: до рассвета занять позицию на переднем крае и огнем поддерживать атаку пехоты в новом направлении. Я с трудом разбудил механика. Спросонья он долго встряхивал головой, бормотал что-то бессвязное, не понимая, где находится. Наконец, очнулся, вылез из танка, под дождь, пошел по обочинам дороги, почти до колен
вгрузая в торфяную массу. Единственная дорога проходила по болоту. Впереди она закрыта подбитым танком. Обход невозможен — засосет трясина. Что делать? Суворов подошел к мертвому танку. Это и был передний край, обратный скат гребня, обращенного к противнику. Дождь черными струями густо и равномерно падал на землю. Вспыхнула поблизости ракета, ярко
осветила ржаво-пепельный остов погибшей машины. Буксирная серьга тихонько, недавно, наверно, задетая осколком, раскачивалась. Саша, осененный счастливой мыслью, изложил мне свой план. Я одобрил. Суворов включил мотор, направил наш танк к подбитому, взял его на буксир и оттащил назад, в лощину, а сам снова вернулся на скат гребня, занял место мертвой машины. Канонада не умолкала всю ночь, и шум танка остался незамеченным. Рассвело. Немцы не произвели по не подававшему никаких признаков жизни «Уральцу» ни единственного выстрела, принимая его за сгоревшую вчера на их глазах машину. Хитрость удалась полностью.
На севере, в направлении пехотного командного пункта, в черном дождевом
мареве вспыхнули две зеленые ракеты. Сигнал. Пехота поднялась в атаку. «Уралец» воскрес из мертвых. Я прямой наводкой расстрелял пушечные дзоты, охраняющие дорогу, и перенес огонь на пулеметные гнезда. Пехота с криком «ура» приближалась к третьей или к десятой, чёрт его знает, линии немецких траншей. Ветер с дождем хлестал по многострадальным спинам бойцов. Взвихренная болотная грязь и дым висели в воздухе. В черном тумане мелькнула серебристая лента асфальтированного шоссе, ведущего в центр опорного пункта врага. Я не удержался от соблазна и бросил машину в самое пекло — на траншеи, землянки, блиндажи, дзоты, бронированные колпаки и дерево-земляные, крепостного типа валы. Куда девалась строго рассчитанная осторожность Саши Суворова. Он давил землянки с хода, разворачивался на блиндажах, таранил преграды. Пушка и пулемет всё это время были тоже заняты только одним: истреблением живой силы. Стреляли исключительно осколочными снарядами.
По радио с командного пункта тревожно запросили: где находитесь? почему
молчите? Я сообщил координаты. Командир полка поблагодарил за успех, но и
сейчас же строго предупредил: «Не увлекаться! Не бросать пехоту!»
Дождь утих. Замерли постепенно и орудия, наши и немецкие. Часа два или три
на фронте царила тишина: обе стороны подтягивали резервы, перегруппировывали силы. Прояснилось. Дождевые тучи по-летнему быстро и бесследно исчезли. Немцы выпустили в голубое небо шар-корректировщик, и схватка вспыхнула с новым, еще большим ожесточением. Били дальнобойные махины. Тяжелые снаряды со страшным воем и визгом проносились над нашей башней. Несколько снарядов разорвалось так близко, что от воздушной волны все зеркалки перископов разлетелись вдребезги. Улучив удобную минуту, поставили новые, запасные. Один снаряд угодил опять в выпуклость орудийной маски. Броня снаружи выдержала, но изнутри немного покрошилась: мелкими осколками был ранен в лицо Голубев. Он вытерся рукавом, но кровь сейчас же снова выступила. Еще раз вытерся, и кровь снова обильно умыла лицо. Огонь дальнобойных орудий не утихал. Мелкокалиберные пушки не давали житья по-прежнему. Сразу три или четыре зажигательных, начиненных фосфором снаряда бесшумно прилипли к броне нашего танка и запылали ярким, винно-красным огнем. Удушливый дым и обжигающее пламя быстро, с легкостью света проникли во внутренность башни, угрожая экипажу смертью. Люди по моему приказу покинули танк и молча, с ожесточением и единодушием, уже не раз спасавшим нас от верной гибели, бросились тушить пылающую машину. Под толстым слоем земли огонь задохся, погас. Миловидов не покидал своего места у радиоаппарата. Он был уверен, что и его лично и машину мы выручим из беды даже в самый последний момент. Угрюмый, молчаливый, он хлопотал у аппарата. С тех пор, как танк вступил в бой, Вася уже успел сработать и заменить новыми три щелочных аккумулятора, шесть штук батарей, дважды сменил щетки в умформере, сменил лампы, поставил новые лампы на передатчике, а его, Васю, никто не подменил ни на одну минуту. Накинув на себя палатку, нахохлившись, сидит он в своем тесном неудобном уголке, зажатый в крошечном креслице, словно в китайской колодке, терпеливо прислушивается к шорохам в наушниках. Дождь просачивается в зазоры верхнего люка, падает на Васю, черными струями стекает по складкам палатки.
Перед утром поступил приказ командира полка:
«Благодарю за службу, выходите из боя».
Наш танк вышел из боя в таком состоянии, что о нем, будь он человек, сказали бы, что он поседел в боях. Был яркий августовский день, только что отшумел теплый ливень, и на небе от южного края до восточного на белоснежных дымчатых облаках выступил свежий стоцветный рубец радуги. Дорога, по которой возвращался «Уралец», спускалась на зеленую, сверкающую росой зависленскую равнину и далеко-далеко упиралась в центр широко раскинутой радуги. Сотни бойцов, только что вышедших из боя, подобно «Уральцу», сидели на травянистых обочинах дороги, переобувались, сушили на солнышке портянки, мылись в речушке. Все они дружно бросали свои дела, как только наш танк проходил мимо. Они махали ему руками, смеялись, кричали что-то. Они узнали, да, чёрт возьми, с первого взгляда узнали своего друга, под защитой которого ходили в атаку.
Я сижу внутри «Уральца» на таком месте, что мне попеременно видны лица
всего экипажа. Вася Миловидов, Саша Суворов и Ваня Голубев счастливо улыбаются друг другу. Ни раньше, ни позже я не видел у них большей радости, чем в тот момент, когда пехота посылала нам свою сердечную благодарность. На языке устава это называется просто — взаимодействие. По-моему — это счастье победы. Многое забудется из фронтовой жизни, но это — никогда!
Ночь. Отдых — редкая пауза между боями. Друзья мои крепко спят. Я сижу у
коптилки, страница за страницей заполняю свой дневник...». (А. АВДЕЕНКО)
Всем желающим принять участие в наших проектах: Карта СБ: 2202 2067 6457 1027
P.S. Для тех, кто не знает, что на все наши публикации введено ограничение видимости контента в поисковых системах.
Публикации не показываются в лентах, рекомендациях и результатах поиска. Горевать от этого не нужно, мы и не такое проходили. Нравится? - оставайтесь глухими, нет - комментируйте статью, делитесь. Просьба, естественно, к тем, кто прочитал эти строки.
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.