Сретенский монастырь в Москве как оазис посреди городской пустыни. Речь не только о молитвенной, богослужебной жизни, но и о внешней стороне: храмы окружены небольшим садом, от которого в жаркие дни веет прохладой и который кажется частью другого мира, совсем не столичного. Интересно, что, вспоминая об этом саде, не могу описать его подробно: помню, что вот здесь оплетенная плющом стена с иконами, здесь розы, здесь крупные цветы и высокое дерево, здесь очень маленький пруд, но детали в памяти не сохранились. Наверное, потому что, проходя по саду, думала о другом. Может быть, в этом разгадка того, как живут монахи в больших городах: поскольку заняты они в основном внутренней жизнью, все эти улицы с потоками людей и машин для них не так уж важны. Да и любой человек может быть настолько поглощен своими мыслями, что ничего не увидит у себя под носом; конечно, далеко не всегда это хорошо. Но монастырский сад создан в том числе и для того, чтобы мысли тех, кто оказался здесь, получали правильное направление. О Сретенском саде мы беседуем с садовницей монастыря Ириной Крыловой.
Беззаботное детство
– Ирина, расскажите, пожалуйста, как получилось, что Вы стали заниматься Сретенским садом.
– Любовь к саду была заложена, наверное, еще в детстве: моя мама была увлеченным садовником-мичуринцем и много интересного выращивала на даче в ближнем Подмосковье. Она прививала яблони разными сортами, и у нас на одной яблоне были яблоки разных сортов. В саду росло много редких и красивых растений. Нас не заставляли заниматься трудом на даче, не было никаких обязанностей. И интереса к саду особого не было – счастливое и беззаботное детство. Но мы жили в атмосфере увлеченности растениями. А когда у тебя на глазах все это происходит, безусловно, прививается какая-то культура.
Когда у меня родился первый ребенок, дачу отдали нам, и мы стали создавать пространство для отдыха семьи и друзей, чтобы дети и собаки могли свободно бегать, играть. Это был мой первый опыт ландшафтного проектирования. Пока я была в декретах, окончила курсы ландшафтного дизайна при Тимирязевке, потом еще при Бауманке компьютерные курсы по дизайну, следила за известными ландшафтными дизайнерами. Это было хобби.
– В то время Вы уже были верующим человеком?
– У нас была нецерковная семья. Может быть, бабушка и была верующей, но поскольку определенные взгляды в то время могли и сказаться определенным образом, в семье об этом никогда не говорили. Раз в год мы получали кусок кулича и яйцо. Нам говорили, что они освященные, мы в присутствии бабушки все это ели, но кто и откуда их принес, умалчивалось. И тему родословной тоже замалчивали, уже взрослыми мы узнали о дворянском происхождении бабушки и деда.
«Завтра выходишь на работу садовником»
– А как Вы попали в Сретенский монастырь? Это совпало с приходом к вере или это разные истории?
– Пришли мы к вере через крестную. Когда родился младший сын, мы его крестили: просто по традиции. Но крестная оказалась настоящей: стала водить его в храм, на Причастие, разговаривать о вере, дарить книжки. Когда сыну исполнилось семь лет, рассказала ему о таинстве Исповеди, Покаяния. Он ответил, что он хороший мальчик, ничего плохого не делает и ни с какими дядями разговаривать не будет. Тогда она позвонила мне и сказала, что все, что она могла сделать для моего ребенка, она сделала, а дальше либо я присоединяюсь, либо сын уйдет из Церкви – скорее всего, надолго, и вернется, вероятно, скорбями.
У меня тогда была невероятная степень гордыни: казалось, что вера – это утешение для бабушек и малышей. Но при этом я понимала, что должна дать ребенку всестороннее развитие: физическое, умственное, интеллектуальное, ментальное, в том числе и знания о вере, а дальше пусть сам решает, нужно это ему или нет. Я поняла, что мне придется во все это вникать. Крестная предложила мне книжечку «Опыт построения исповеди» и посоветовала сходить поговорить с батюшкой, объяснить ситуацию. По пути, в метро, я стала думать, о чем же надо говорить. Но обнаружила, что у меня туман в голове: не могу представить схему метро, не понимаю, куда мне ехать. Из книжечки тоже ничего не могу вспомнить, в голове – провал… Странно, такого в моей жизни еще не бывало.
Я достала книжечку и блокнотик и стала методично делать выписки. Нашла в храме Троицы в Листах пожилого батюшку, мы поговорили. На следующий день мы приехали с сыном, и оба исповедовались и причастились. А в конце службы позвонила крестная и предложила дойти до Сретенского монастыря, раз уж мы рядом. Там служба была подлиннее, и мы пришли к чину о панагии. Я впервые увидела семинаристов… Вроде обычные ребята, такие же гаджеты, как у всех, а глаза совсем другие. Я сразу заметила это и поняла, что моим детям надо сюда. И в следующее воскресенье привела в Сретенский монастырь всю семью.
Какое-то время мы ходили в монастырь на службы. Я приезжала исключительно из-за ребенка. Сын сидел на лесенке хора, я скучала внизу, ничего не понимая, все было так длинно. Потом поняла, что так ребенка здесь не удержу: он у меня тонкий, а у меня за душой нет ничего. Увидела объявление о воскресной школе и записала его. Занятия в воскресной школе вели семинаристы, дети из воцерковленных семей: вот там-то, подумалось мне, он и сможет получить то, что не могла дать ему я…
И пока мы так ходили, я как-то услышала проповедь владыки Тихона. Она меня зацепила. Я поняла, что не только бабушкам, но и мне здесь есть что послушать. Начала активно интересоваться этой темой, искать литературу, слушать лекции преподавателей семинарии (тогда их выкладывали на сайте монастыря). И по мере погружения понимала, как все это глубоко. А через некоторое время мне по семейным обстоятельствам пришлось оставить работу.
– А где Вы тогда работали?
– У меня хорошее техническое образование, но в то время я работала директором территориального агентства одной крупной страховой компании в Москве. Позже я поняла, что не сильно хочу возвращаться в эту сферу и начала потихоньку подыскивать себе работу.
Как-то раз наместник монастыря, отец Иоанн, попросил меня помочь укрыть розы в саду монастыря. И тут же сказал: «С завтрашнего дня ты выходишь на работу садовником». Я сначала восприняла это как шутку, подумала: «Схожу, помогу, и ладно». Тогда восстанавливали сад после пандемии: во время карантина монастырь был закрыт, и в сад не пускали сотрудников. Я думала: «Сейчас что-то сделаю и уйду». Потом: «Ну, здесь надо еще что-то сделать, и дальше уже свободна…» И потихоньку все больше и больше затягивало.
– Получается, от интеллектуального труда Вы перешли к более простому, физическому.
– Это произошло не по моей воле. Одно дело – увлечение, хобби, другое дело – работа: достаточно тяжелая, в любую погоду.
– Вы не почувствовали какую-то утрату: были директором агентства, а теперь вместо этого рыхлите землю вокруг роз?
– Я не воспринимала это как серьезную утрату. Если в человеке что-то есть, это останется с ним на любой должности. Неважно, какой пост ты занимаешь, главное – что ты успел накопить по жизни. Кстати, инженерное образование очень пригодилось в новой работе: мы сделали освещение в зимних садах, капельный полив на всей территории. В это пришлось вникать, чтобы сделать не просто сетку с поливом, а разбить сад на отдельные зоны с множеством режимов. Ведь главный инструмент садовника – это знания. Его работа – это не про рыхление роз. Надо держать большое количество информации в голове и уметь ею правильно пользоваться. Это и ботаника, и биология, дендрология, почвоведение, фитопатология, агрохимия, энтомология, дизайн. При этом надо постоянно учиться, осваивать новые направления. Бесконечное пространство для роста.
В самом начале работы, а это был конец осени, мы стали озеленять внутреннее пространство в монастыре. Горшечных цветов было немного. Были цветы в семинарии, но для них не было специальных условий, и они погибали. Мы сделали искусственное освещение для цветов, устроили зимние сады, перевалочную базу, где можно реанимировать цветы. Брали то, что оставалось с прежних времен, формировали, обрабатывали, ставили под хороший свет, приводили в порядок.
«Не сад, а ты подстраиваешься под него»
– Сама концепция сада тоже Ваша? Это Вы придумываете, где какие должны быть растения?
– Концепция сада закладывалась на заре создания монастыря владыкой Тихоном. Он нанимал ландшафтных дизайнеров, которые заложили основной старый сад. Он очень грамотно сделан – достойный камерный сад мужского монастыря. Мы сначала сделали одну площадку на братской территории, а после поневоле пришлось делать вторую: там упал огромный каштан. Потом сделали площадку около Рождественских ворот, где после строительства осталась территория, залитая бетоном и покрытая слоем земли в десять сантиметров. На ней решили сделать геопластику, чтобы поднять уровень грунта. Зимние сады делали почти с нуля. Многие растения нам отдавали прихожане, когда они из-за большого размера мешали в квартирах. Приводили их в порядок…
Все предложения по поводу главного сада и зимних садов были, конечно, наши, но все это проходило согласование с братией и наместником монастыря, учитывались все замечания и пожелания.
– А распятие в саду, Владимирская икона Божией Матери, оплетенная плющом, – это тоже замысел митрополита Тихона?
– Да, это все было заложено вместе со старым садом. Митрополит Тихон тогда нанял в садовники инока Аркадия – это знаковая личность, большой любитель цветов. Он занимался садом с большой любовью и самоотверженностью. Им была заложена аллея штамбовых роз при входе в монастырь, и все эти розы он назвал именами членов семьи царя-страстотерпца Николая. Инок Аркадий был очень харизматичным, умел вовлечь в работу в саду любого вошедшего в монастырь... Причем для него неважно было, человек ли это в костюме и с дипломатом или бабушка с авоськой – ему никто не отказывал. Потом садом много лет с большой любовью занимался отец Клеопа, насельник монастыря. А в пандемию монастырь закрыли для сотрудников, и сад приходил в упадок...
– Ирина, а Вы пытаетесь эту деятельность как-то осмыслить для себя с духовной точки зрения?
– Сначала никакого осмысления не было, была такая мирская хватка: есть задача, и надо грамотно организовать процесс. А потом постепенно приходило понимание того, что в монастыре эти методы не работают. Здесь работа – это послушание.
– А то, о чем Вы говорите, – это плюсы или минусы?
– Это жизнь монастыря, и к ней приходится приспосабливаться. Когда ты работаешь в миру, у тебя есть обязанности и права, чтобы эти обязанности выполнять. В монастыре у тебя есть обязанности и право работать в послушании. Здесь ты предлагаешь, но решение не за тобой. Отвечаешь, но не можешь контролировать. Любой человек, который пришел в монастырь, может подойти и сломать розу, гортензию, может вытащить только что посаженный цветок. Рабочие могут скинуть снег с крыши и сломать все, что росло внизу… И ты должен со всем этим мириться. И постепенно ты начинаешь понимать, что это и есть послушание – ты вроде бы за все отвечаешь, но при этом ничего не контролируешь и ничем не владеешь. И в этом есть какая-то мудрость, воспитание тебя самого и людей, которые с тобой работают. Это урок духовной жизни, и вся работа в монастыре – это уроки для первоклашек, с которыми мы справляемся или не справляемся. Где-то ты прошел эту ситуацию – перешел на следующий уровень, а где-то не прошел, и она будет повторяться до тех пор, пока ты не справишься. И начинаешь как-то спокойнее ко всему относиться. Работа в саду подразумевает, что не он, а ты подстраиваешься под него: этот сад существовал до меня, до отца Клеопы, до инока Аркадия, он существует сам по себе. Мы лишь люди, которые оказались в этой временно́й ленте. И, может, сделаем его чуть лучше.
«Не поломаю ветки ни единой…»
– Понимание, что результат нашей работы – это не результат наших усилий пришло ко мне через несколько лет. В монастыре это становится очевидным. Ты можешь сколько угодно ухаживать за садом, все очень правильно делать и не добиться ничего. Тут важно научится слышать сам сад, растения, монастырь: каким должен быть сад в этом монастыре, что нужно в нем посадить, чтобы было гармонично? То, что ты задумал, может не сыграть, а то, о чем даже не думал, выстрелит. Ты понимаешь, что на самом деле все, чего ты в жизни добиваешься, – это просто подарок, благодать. Если ты в правильном устроении пытаешься сделать что-то, тебе это как дар дается, а ты к этому имеешь опосредованное отношение.
– А чем еще монастырские сады отличаются от всех остальных?
– Все сады создаются для того, чтобы удовлетворить потребности владельца или его семьи, устроить себе место отдыха, собрать какую-то коллекцию растений и любоваться ею. Монастырский сад – это совершенно другая история. У монастырского сада подчиненная функция, главный объект монастырского сада – храм. Сад – всегда лишь обрамление и не более того. Сад не должен перетягивать внимание на себя, он должен создавать определенную атмосферу вокруг храма, в которой хорошо находиться, в которой просыпаются какие-то чувства и мысли, которая успокаивает, задает человеку определенную ноту. Здесь не должно быть ничего яркого, кричащего. Это как украшение иконы: хорошее украшение – это когда ты смотришь на икону, а не на украшение; если наоборот – это плохое сопровождение. Цветовая гамма в саду должна быть выдержана в определенных рамках, не должно быть ничего кричащего, призывающего. Это не объект наблюдения, это фоновая музыка, которая должна не выбивать человека из молитвенного состояния, а плавно к нему приводить.
– Это, может быть, как аскетичное знаменное пение, которое, в отличие от партесного, не привлекает к себе излишнего внимания…
– Оно может быть очень красивым, но должно быть всегда сопровождающим. У сада огромная миссионерская функция, потому что он находится в центре Москвы, и сюда некоторые люди приезжают просто посмотреть цветы. Приходят бабушки, наслаждаются этими цветочками, спрашивают, что дальше будет цвести, когда можно приехать в следующий раз. И они первый, второй, третий, четвертый раз приедут посмотреть на цветы, а на шестой могут зайти в храм.
– Недавно читала у архимандрита Рафаила (Карелина) о том, как он шел с монахом-отшельником по горной тропе. Они вышли из леса, и отец Рафаил, взглянув на небо, воскликнул: «Какая красота, посмотрите! Я никогда не видел ничего подобного!» А отшельник сначала ничего не сказал, а потом произнес: «Да, будет хорошая погода, мы успеем покрыть крышу… Нас старцы учат ходить друг от друга на расстоянии и не разговаривать». То есть он отсеял это ненужное восхищение природой как нечто недуховное и вредное.
– Можно вспомнить святителя Игнатия (Брянчанинова), который говорил: «Не любуйся видимой природой… И силы, и время употреби на стяжание молитвы… Там, в тебе самом, откроет молитва зрелище, которое привлечет к себе все твое внимание…» Каждый монах – в своем состоянии, и у каждого – свое отношение к саду.
– А что Вы думаете о словах из стихотворений иеромонаха Романа о том, что даже ветку нельзя сломать просто так: «Не сломаю вербочку на Вербное» , «Не поломаю ветки ни единой»? Я у себя на даче почти перестала ставить букеты на стол…
– Я у себя на даче никогда не срезаю цветы: зачем, если у тебя есть сад, ставить умирающие цветы в дом? Это малоприятное зрелище.
Я недавно готовила для нашего телеграм-канала материал о Чехове-садовнике. Его жена пишет, что, когда ему дарили цветы, он отворачивался, очень расстраивался и просил убрать их куда-нибудь подальше, чтобы не видеть умирающую природу. Но тем не менее обрезка в саду необходима. Она необходима так же, как для духовного становления человека необходимо отсечение ненужных привычек и наклонностей. Без обрезки невозможно создать красивый, здоровый сад. Заросли часто видятся нам уютными, буйство зелени впечатляет, кажется, что это торжество жизни. Но если мы раздвинем веточки и посмотрим внутрь, то там картинка весьма неприглядная: все хилое, умирающее. И здесь можно провести такую аналогию: без расчистки этих «зарослей» невозможно духовное обновление.
В саду мы цветы срезаем, когда они отцветают. Проходящие люди просят иногда череночки, мы им даем. Есть обрезка формирующая, омолаживающая, санитарная, приходится спиливать ветки, прореживать кусты. В саду посажены деревья, которые могут достигать существенных размеров, и тогда сад перестанет быть садом. Нам приходится их понижать. И потом это небезопасно, когда одиноко стоящие деревья достигают огромной высоты, как наш каштан. Один порыв ветра может принести неприятности! И когда деревья уходят ввысь, их невозможно обслуживать. Поэтому определенные ограничения в саду существуют, и их необходимо соблюдать.
Память сердца
– Обращала внимание, что в «шапке» сайта Сретенского монастыря – изображение монастыря, окруженного лесом, хотя он находится в центре Москвы.
– Да, эта идея транслируется неоднократно. Возможно, наш сад создает такую иллюзию: переступаешь порог монастыря и попадаешь будто в другой мир. Это уже не Москва, это райские кущи, и в них утопают наши храмы. Эта идея транслируется и в актовом зале семинарии. Там над входом висит картина-аллюзия «Райский сад». На картине изображен райский сад, а в нем – новый и старый храм, семинария спрятана в зарослях, вдалеке – Успенский собор Кремля, где раньше была Владимирская икона Божией Матери, и, конечно, монахи…
– Ирина, задумка телеграм-канала, посвященного саду Сретенского монастыря, принадлежит Вам?
– Идея эта возникла давно, это насущная необходимость. Во-первых, это тема, которая понятна всем и находит большой отклик. Людям это близко: и маленьким детям, и бабушкам, и работающим людям – красивая картинка желанна всем... И у каждого есть стремление к земле: у кого-то – балкончик, у кого-то – шесть соток, у кого-то – на подоконнике цветочки. Я долго думала, откуда у людей такая тяга к земле, особенно у тех, которые всю жизнь в Москве прожили. И поняла, что у каждого существует такая память сердца, память райского сада, и каждый человек на своих шести сотках или в пределах квартиры этот рай пытается себе устроить так, как он его видит, как понимает.
Аналогия между работой в саду и работой над своей душой тоже многим понятна: сорняки в саду – сорняки в душе, заросли там – заросли тут. Это такое наивное богословие. Тема бесконечная: каждый день – новый материал. Потом связь с искусством: многие деятели искусства – великие «садовники», раскрывшие эту тему в живописи, в поэзии, в литературе – сыпать этим материалом можно бесконечно. И главное – следя за нашим садом в сетях, возможно, кто-то захочет и помочь нам, поучаствовать в работах, подарить какие-то растения.
– Ирина, Вы сказали, что у монастырского сада есть и миссионерское предназначение. А можете привести какой-то пример?
– Вот одна такая история: женщина лет пятидесяти спросила, почему в пруду нет рыбок. Я ответила, что еще заморозки, рано, мы пока рыбок не выпускаем. Она говорит: «Вы знаете, у вас необыкновенные рыбки!» «Что же в них необыкновенного?» «Когда у меня проблемы, я приезжаю, разговариваю с ними, и все проблемы решаются». Это как рассказ про лисичку в книжке «Несвятые святые». Каждый познает Бога на своем уровне, и слава Богу, что эта женщина познает так. Господь посылает ей рыбок, которые, по ее мнению, решают проблемы, и, возможно, через какое-то время она дойдет до батюшек, которые ей будут помогать решать эти проблемы дальше. Во всяком случае, человек искренне, с открытым сердцем едет через всю Москву к рыбкам. С одной стороны, это смешно, а с другой – понимаешь, что это очень серьезные вещи. Человек такой витиеватой дорогой, через рыбок, через цветочки, идет к Богу, и главное – не помешать ему.
Не так давно одна молодая девушка у нас крестилась. А началось с того, что однажды в обед она случайно зашла на территорию монастыря, в сад. Ей показалось так хорошо у нас, что она стала часто приходить… Здесь много таких картинок, на которые у тебя со временем открываются глаза.
Да и для самих сотрудников работа в саду – это тоже путь к Богу. Сад многому учит: уметь слышать, не цепляться за момент, отпускать то, что может быть дорого лично тебе, и учиться принимать то, чего, может, тебе совсем не хочется… Такой вот учитель.
Беседовала Ольга Надпорожская
Сайт Ветрово